Петер Гестел - Зима, когда я вырос

Зван смотрел, как дядя Пит поднимает и чемодан с книгами, и тот, который до сих пор нес я.

— Ладно, Званчик, — сказал я, — на этот раз ты сам едешь в свой Девентер.

Зван усмехнулся.

— Да, — сказал он, — что-то новенькое.

— Ты все еще влюблен в Лишье?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— В кого?

— Ты что, забыл? Как только поезд тронется, ты и меня забудешь, спорим?

— Ни за что, — сказал он.

— Пит, иди сюда! — позвал дядя Пит.

— Давай, Пит, — сказал я. — Поторопись. Передай от меня приветы Бет.

Зван двинул мне локтем в бок, подмигнул, развернулся и побежал к своим чемоданам. Поднял оба. Увидев его с чемоданами, я подумал: Зван — настоящий путешественник, он будет путешествовать всю жизнь.

Бет подбежала ко мне.

Этого еще не хватало, подумал я.

— До свидания, Томми, — сказала она, остановившись прямо передо мной. — Не хочу с тобой прощаться, мы ведь скоро увидимся.

— Как так скоро? — спросил я.

— Ну довольно-таки скоро, — сказала она.

— Довольно-таки скоро, — передразнил я ее. — Ну тебя. У тебя же заболела мама.

— Она выздоровеет, — сказала Бет.

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю.

— И отчего она выздоровеет?

— Оттого что не будет меня видеть.

— А она что, из-за тебя заболела?

— Да. Странно, да?

— Довольно-таки, — проворчал я. — Ты хочешь сказать: увидимся лет через десять, и это вовсе не скоро, нечего врать.

Я добился своего — Бет чуть не расплакалась. Она поцеловала меня в нос, повернулась и побежала к поезду.

Тогда я пошел прочь. У лестницы вниз остановился. Я не махал отъезжавшему поезду. И лишь когда поезд скрылся в дальней дали, я спустился по лестнице в туннель.

По дороге домой меня одолевали идиотские мысли.

Я старался не думать о вокзале, о поезде, о чемоданах, о Зване с Бет и вообще.

При мысли о Бет мне захотелось прыгнуть в канал. Но я не прыгнул. В этом не было смысла, ведь на каналах лежал лед. Я еще никогда не чувствовал себя таким влюбленным, как сейчас.

Зван не помахал мне.

За это он у меня еще попляшет!

В Звана я не был влюблен. Еще чего недоставало! Но когда я думал о нем, мне тоже хотелось прыгнуть в канал.

Мне захотелось пойти в церковь, попросить Господа Бога сделать так, чтобы Зван с Бет скоро вернулись. Но я не знал, как в церкви надо молиться, и я не мог подойти к первому попавшемуся прохожему и попросить: «Научите меня, пожалуйста, молиться!»

Это было оттого, что мы никакие — ни протестанты, ни католики.

Я на самом деле никакой.

Я чистой воды никакой; хотя изображения Иисуса с овечкой или маленького Иисуса в яслях мне ужасно нравятся, но это ничего не значит, ведь мне так много всего нравится.

Они то и дело всплывали у меня в памяти — Зван и Бет и тетя Йос у машины, Зван и Бет на перроне, и тут я столкнулся с кем-то на площади Дам и сказал «Извините» или «Смотри, куда идешь».

Казалось, будто снег покрыт тонким слоем воды, тонким-тонким, его не было видно, но он слегка поблескивал, и я удивился: разве так бывает, когда что-то блестит, но ничего не видно?

Время от времени я слышал у себя в голове мамин голос.

«Не расстраивайся, медвежонок, — говорила она, например, — всё будет в порядке; я рада, что ты возвращаешься к тете Фи из этого большущего дома. Чего ты мог ждать от этой чокнутой тетушки? Она тебе вообще не родственница, это богатая клуша, не замечающая других людей. Иди к тете Фи, вот она хороший человек, хотя раньше мне от нее и доставалось; я всегда донашивала за ней платья — знаешь, я уже два года не покупаю себе новой одежды».

Черт побери, подумал я, я уже слишком большой, чтобы меня звали медвежонком.

Но для мамы я навсегда останусь девятилетним. Даже когда я стану старым дедом и буду гулять по парку с палочкой, от скамейки к скамейке, она будет говорить мне: «Не расстраивайся, медвежонок».

Я подумал: завтра я просто пойду в школу, и если они ко мне полезут драться, то дам им хорошенько сдачи.

Где же я?

Ого, я уже дошел до башни Мюнт. Еще минут пятнадцать, и дойду до Теллегенстрат. Я скажу тете Фи: «Я хочу почитать, у тебя найдется для меня интересная книга?»

Я пролежал в постели две ночи и день.

Тетя Фи сказала:

— У тебя высокая температура.

Мне казалось, что мне и жутко жарко, и жутко холодно одновременно.

У тети Фи не было лишней грелки, она накрыла меня двумя дополнительными одеялами, так что мне нечем было дышать. Время от времени я погружался в сон, и тогда у меня в голове появлялись всякие призраки.