Николай Омельченко - Повести

Хотя Саша еще и не плавал, но здесь, в тесном машинном отделении, ему было все до мелочей известно и привычно. В топке уже лежат заготовленные дрова и уголь. Леонид Маркелович, облив ветошь керосином, сунул ее под дрова, чиркнул спичкой. Черно-красное пламя вмиг охватило пирамидку сухих дров, заметалось из стороны в сторону, потом запылало ярко, весело.

— Уголь, — спокойно говорит Чубарь. И Саше кажется, что голос его слишком спокойный, слишком обыденный, что надо бы как-то торжественнее.

Василь и Саша совковыми лопатами загребли уголь, слегка раструшивая, подбросили в топку. В ней задымило сильнее, чернота угля стала наливаться огненной краской. Ребята подбрасывали еще и еще. Заклокотало в котле, задрожала стрелка на манометре, показывая давление пара.

— Открыть форсунки! — уже командно прозвучал голос Чубаря.

Саша и Василь бросились к форсункам.

— Э-э-э, только мешаете друг другу, — добродушно говорит механик, поправляя черную повязку на глазу. Он понимает ребят, их ретивость, старательность. Может, поэтому и говорит: — Делать вам двоим тут нечего, это только поначалу, куда вас денешь. Потом будете стоять на вахте по четыре часа, труднее придется… Уголь, уголь из бункера поближе к топке подгребайте, — уже ворчит он, — чтобы уголь у вас всегда был наготове, а носить оттуда — вмиг умаетесь, когда будете на вахте по одному.

Чубарь снова смотрит своим единственным глазом на манометр, и в это время через переговорную трубу доносится сверху голос капитана, от которого мальчишкам сразу стало радостно, а по телу прошел холодок волнения, хотя капитан произнес самые обычные слова:

— Тихий ход!

Хр-у-увс, хру-у-вс! — прозвучал неуверенный и словно осипший от волнения пароходный гудок. В затоне он отдался близким вялым эхом.

Чубарь включил машину, пароход вздрогнул, завибрировал железный пол машинного отделения, и от этой вибрации даже ступни ног слегка зачесались. Было слышно, как за бортом шумно и ритмично заплескались плицы колес, и Саша увидел в иллюминатор медленно поплывший назад захламленный берег затона, о который мелко и торопливо разбивались волночки.

— Ну, с богом! — облегченно вздохнул Леонид Маркелович и несколько раз взволнованно поправил на глазу повязку, продолжая смотреть на манометр.

Саша и Василь заулыбались, глядя то на Чубаря, то в иллюминатор.

Пароход, подрагивая, неторопливо разворачивался. Гулко ухала машина, от топки полыхало угольным жаром.

— Средний вперед! — вновь послышался над ними голос капитана.

— Пошли, — хрипловато сказал Василь. Поспешно скрутил цигарку, с силой чиркнул своим кресалом, прикуривая от фитиля, и жадно, по-стариковски затянувшись, уставился в иллюминатор. Оттопыренные уши Василя стали розовыми, на лице четче обозначились веснушки.

Пароход вышел из ковша речного порта на фарватер, миновал каменные сваи взорванного моста, зализанные водой до черноты, и натужно, будто куда-то торопясь, двинулся против течения.

Хру-у-вс, хру-у-вс! — уже увереннее и, казалось, с каким-то вызовом вновь прокричал пароход.

— Давай, ребята, еще жарку! — скомандовал механик.

Торопливо зашмыгали лопаты, полетел в топку уголь.

Чубарь вдруг рассмеялся.

— Хватит, хватит, а то перестараетесь и еще погасите!

Ребята опустили лопаты, а Леонид Маркелович сказал вдохновенно и взволнованно:

— Помните, что, хотя у кочегаров работенка и самая черная, кочегары дают пароходу жизнь. И движение его, и голос — все от пара! Он — дух судна. А пар зависит от вас.

Леонид Маркелович, прихрамывая, перешел от машины к иллюминатору, посмотрел в него, с тем же волнением произнес:

— Поплыли берега, поплыли родные!

Потом, обернувшись к ребятам, сказал уже тихо и обыденно:

— С угольком у нас будет плохо, дровами кочегарить придется… Так что, ребята, на данном этапе для нас с нами не только лопата подружкой будет, а пила и топор в ход пойдут…

В иллюминаторах показались дымчатые от наметившейся зелени деревьев Кирилловские холмы, сады Приорки, засинел сосновый лес Пущи-Водицы. А пароход все шел и шел в этот всего лишь пробный рейс, изредка вспугивая своим сиплым гудком притаившуюся на пустынных берегах тишину.

В машинном отделении становилось жарко. Саша и Василь сняли рубашки.

Тельняшки на спинах ребят потемнели от пота, а взмокревшие лбы и лица уже притрусила первая угольная пыль, отчего ребята стали вдруг выглядеть намного старше.