Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Однажды шли они от салона «Легенда», где Гвидон сунул в щель автомата сотенную бумажку — заплатил за свой старенький мобильник (и сказал почему-то: «Теперь не подведет»).

Был жаркий, как в июле, полдень. На улице Комарова пахло разогретым асфальтом и бензином, хотя и тополями пахло тоже…

— Стой, — сказал Гвидон и крепко взял Инки за плечо. И будто закаменел, глядя перед собой.

Инки тоже замер: почуял тревожное что-то.

По солнечной безлюдной улице, по пятнистому от лиственных теней тротуару шел навстречу Инки и Гвидону мальчишка.

Тонкий такой, ростом с Гвидона, в светлых джинсах и гладко-белой футболке. Он тоже остановился, но потом дернул плечами, словно оборвал невидимые нитки, и зашагал снова. Четко по прямой линии. С деревянной какой-то твердостью.

— Это Юрий Вяльчиков, — выговорил Гвидон вполголоса, — один из тех… из троих. Двоих куда-то увезли, а этот… Ну, встретились все-таки…

Инки обмер. Почудилось, что сейчас Гвидон вцепится в Вальчикова, как бульдог. Но он быстро глянул на Инки и усмехнулся:

— Не бойся, крови не будет. Будет лишь ма-аленький разговор… Идем… — И так, с крепкой ладонью на Инкином плече, он пошел навстречу тому . Инки — рядом с ним (куда деваться-то?).

И они сходились посреди асфальта, на пустой, очень теплой от солнца улице, и было тихо, только чуть шептались листья и казалось, что их тени шепчутся тоже…

Потом они остановились в двух шагах друг от друга — Вяльчиков и Гвидон с Инки. И смотрели. Вяльчиков — поочередно на Инки и Гвидона. А потом на одного лишь Гвидона… И не было на лице никакого страха, только… не поймешь что. Будто он идет с похорон.

Гвидон чуть наклонил к плечу голову — в сторону Инки. Кашлянул и сказал почти по-приятельски:

— А ты, Вяльчиков, говорят, стихи пишешь? Вроде бы даже выступал в том году по радио?

— Писал когда-то… — бесцветно отозвался Вяльчиков. Глаз не отвел.

А Инки вдруг увидел, что Вяльчиков похож на Гвидона. Но какой-то «обратной» похожестью. Раньше были фотоаппараты, которыми снимали на прозрачную нецветную пленку, и на ней получалось изображение под названием негатив. На пленке то, что на самом деле было темным, делалось светлым, и наоборот. А потом с негатива печатали на бумаге карточки. И вот Вяльчиков и Гвидон отличались, как снимок от негатива. Косая челка Вяльчикова была очень светлой, лицо бледным, ресницы почти белыми, на руках — ни намека на загар, словно мальчишка все летние дни прятался от солнца. И одежда у Гвидона была очень темная, в у Вяльчикова — наоборот. Лишь глаза были одинаково темными и, кажется, похожими своим выражением (глаз Гвидона Инки сейчас не видел, но чувствовал , какие они).

— А сейчас, выходит, не пишешь? — прежним тоном спросил Гвидон…

— Сейчас, выходит, нет…

— А почему? Совесть не дает?

Лицо у Вяльчикова не изменилось. И он сказал сразу:

— Похоже на то… — А потом глянул чуть резче: «Ну? Чего еще хочешь?»

Гвидон хотел. Спросил тихо и с усилием:

— За что ты так его ? Ну, те двое просто гады, их специально подговорили. А ты? Ведь ты же не из их теста… Зачем тебе надо было его гробить? Он же всем хотел только хорошего…

— Думаешь, я специально? — сказал Вяльчиков, не отводя глаз. — Заставили подписать…

— Что подписать? — почти со стоном выговорил Гвидон. — Ведь Бориса там с вами в подвале не было. А ты подписал, что был.

Вяльчиков наконец отвел глаза.

— Не знаешь, как они умеют… вдалбливать. Ты, мол, просто его не видел, когда он ночью приходил, ты отвлекся. А он был . Твои товарищи говорят… И снова, снова… В голове уже гудёж, в ушах звон… А они снова, снова… Вы не знаете… Они даже взрослых мужиков могут заставить признаться в чем угодно. Невиноватых…

— Бориса не заставили, — вдруг само собой вырвалось у Инки. Вяльчиков первый раз глянул прямо на него.

— Ну да. Но я же не он… и не Олег Кошевой… Не все ведь герои…

— Тебя били? — тихо спросил Гвидон.

Вяльчиков удивленно перевел на него глаза.

— Что?… Если бы… Думаешь, это самое страшное? Да они бы и не посмели…

— А тогда почему ты…

Вяльчиков тонкими, как у скрипача, пальцами (а может, и правда скрипач?) взял себя за узкие плечи. Стал смотреть на тени листьев.

— Спрашивать легко… Ты бы побывал там… Вызвали и давай нажимать. Я сперва никак… Говорю: почему допрашиваете без взрослых? Не имеете права. А они… одна тетка такая в погонах и мужик в штатском… улыбаются. «Можем пригласить твою маму. Ты, кажется, весь в нее, с такими же… изгибами психики. Давай позовем ее, пусть поглядит, кого воспитала…» А она недавно из больницы. У нее нервный стресс был на работе, ее лечили… в психоневралгии… Тетка говорит: «Наверно, не долечили. Попадет туда снова, из-за тебя»… А я же знал, что она второй раз не выдержит… — Вяльчиков глянул из-под белых длинных ресниц ощетиненно и безнадежно. — Думаете… легко терять свою мать?