Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Это успокоительное понимание навеяло на Инки полудрему. Но все же в глубине души гнездилось опасение. Потому что прошлые события часто обещают неприятности в будущем . И конечно же, утренний скандал с дежурной историчкой Лилией Гавриловной просто так не закончится. Тем более что сумка осталась в школе…

«А ну и черт с ней!» — сонно решил Инки. Главное, что тикали часы.

Однако полного спокойствия это решение не вернуло. И когда затренькал дверной звонок, Инки сразу понял: кто-то из школы. Или явилась собственной персоной Таисия Леонидовна — разбираться и требовать «принятия мер», — или (что скорее всего) приковыляла на больных ногах техничка тетя Роза, которая всегда разносит по домам «ябедные» записки: «Настоятельно просим родителей явиться в школу для обсуждения безобразного поведения Вашего сына…»

Если Таисия — придется открывать (хотя и бесполезно — все равно Марьяны, и тем более матери, дома нет, жаловаться некому; а его, Инкины, объяснения Таисия слушать не станет, у нее один разговор — о спецприемнике). Если приплелась Роза — отпирать он не будет, скажет: взрослых дома нет, а без них пускать посторонних в дом ему не велено…

Инки глянул в глазок…

Там была не Таисия и не Роза. В коридоре стояли мать и какой-то коренастый дядька.

Главное, что мать!

Пусть и отвыкал Инки от нее в долгих разлуках, пусть обижался, пусть не терпел ее тисканий и поцелуев, но когда приезжала — сразу волна радости. Как в детском саду, когда они все время жили вместе и она приходила за ним в конце долгого тягомотного дня. Да, именно теплая такая волна! По крайней мере, на несколько первых минут…

— Кешенька, солнышко мое! Как хорошо, что ты дома! А то я посеяла свои ключи, растяпа этакая, думала, что придется идти за ними к Марьяне… Ну, здравствуй, моя крохотулька! Как я соскучилась…

Инки выдержал первый натиск объятий. Ответил, что дома «все нормально», что здоровье «тоже нормальное», что с Марьяной они живут «тоже нормально». И мельком подумал, что теперь Марьяне и Вику снова придется выкатываться в свои общежития. Интересно, надолго ли?

При этом он поглядывал на спутника матери. Это был дядька «средних лет» — невысокий и широкоплечий. С белобрысыми гладкими волосами, вроде как у Вика, но не пухлогубый, а с твердым ртом и худыми щеками. В синем пиджаке с форменными пуговицами. На пуговицах — крылышки. Летчик, что ли? Раньше у матери не было знакомых летчиков…

— Зайчик мой, это дядя Сережа. Он давно хотел с тобой познакомиться…

Дядя Олег, дядя Гриша, дядя Слава тоже «давно хотели познакомиться» с Инки. И знакомились. И относились к нему неплохо. А потом исчезали…

— Привет, — сказал дядя Сережа. И шевельнул рукой, словно хотел протянуть ее Инки. Но наткнулся на его взгляд и протягивать не стал.

На пиджаке у дяди Сережи был синий значок с золотистым самолетиком и цифрой I в белом кружке. «Интересно, что он означает?» — мельком подумал Инки.

Все это происходило в прихожей, и мать вдруг засуетилась:

— Мальчики, что же мы тут стоим! Идем в комнату. Сережа, возьми чемоданы!

Пришли в Инкину комнату.

— Ну, как ты тут живешь, рыбонька?… Ох и беспорядок! Не подметаешь, да? Куда Марьяна смотрит?… Ну, ничего, все будет по-другому… Какой ты помятый! Ладно, не беда. Я тебе привезла кое-какие обновочки…

«Если опять колготки, выкину к чертям, надоели», — подумал Инки. Но мать достала из тугого чемодана ярко-синий спортивный костюм.

— Примерь, моя ласточка…

Инки примерил. Костюм был впору, ладный такой, с белым силуэтом тонкокрылой птицы на фуфайке. Можно в нем и просто так гулять, и надевать под пиджак и под брюки в холодное время… Инки даже сказал:

— Спасибо, ма…

Он никогда не говорил полностью слово «мама». По крайней мере, после детсадовской поры, в школьные времена, когда мать жила больше в других краях, не дома. Это слово застревало у него в горле от неловкости, от боязни выбиться из привычных отношений. «Мама» — это для «приличных» мальчиков и девочек, живущих среди постоянной родительской заботы, в просторных квартирах, рядом с добрыми приятелями во дворе и школе. Ну, вроде как в кино про Дениску Кораблева или Толю Клюквина…

Мать опять потискала его:

— Ох, ты по-прежнему бука… Сережа, не думай, он на самом деле не такой колючий…

Дядя Сережа смотрел из дальнего угла невозмутимо. И не успел ничего сказать, потому что в дверь снова позвонили.

На этот раз явилась техничка Роза. С запиской.