Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

— Он то? Вовсе нет…

— Ну, тогда, значит, я… — без жалости к себе выговорил Борька. — Но… не я же придумал эту дуэль. Я даже не знал… про пули… Фома уже потом шепнул…

— Борь, при чем тут дуэль? — грустно отозвался Лодька, вспомнив про всё.

Но, вспомнив, он не ощутил прежней злости на Борьку. Даже… наоборот. Что-то вроде жалости. И, в конце концов, они во многом виноваты оба.

Борька своим разлапистым ботинком ударил по валявшейся в береговой траве жестянке и смотрел, как обрадованные струйки ворочают ее на песчаном дне. А лицо было… такое…

Лодьку вдруг будто качнуло к Борьке. Словно это был прежний Борька — из той поры, когда мастерили для Матвея Андреевича мозаику с золотой рыбкой. Но… тогда Борька был на погода младше Лодьки, а теперь на полгода старше. Это в общем-то ничего не значило, и все же такая мысль, скользнув змейкой, как-то придержала Лодьку. А Борька… он как бы перехватил воспоминание Лодьки о рыбке и учителе.

— Ты знаешь, Матвей Андреевич совсем плох. Говорят, недолго осталось…

«И ты скажешь: откинул копыта. Как про Зину…» — мелькнуло у Лодьки. Хотя ясно, что ничего такого Борька не сказал бы. Лодька вспомнил:

— Я видел его в Падерино, когда ездил в лагерь, он там жил на даче. Хотя и с палочкой был, но на ногах…

— Ну а теперь… вот… — Борька вскинул коричневые круглые глаза. — Лодь, а давай, как раньше, а? Будто ничего у нас не было… Ну, зачеркнем всё…

Лодька медленно помотал головой.

— Не получится… Это ведь не картинка на бумаге, как зачеркнешь… Это как стеклянная банка. Разлетелась на осколки, не склеишь…

— А тогда… — В Борьке дрожала напряженная надежда. — Ну, давай тогда, чтобы всё по новой… а? Будто познакомились сегодня…

«Да уж, познакомились», — подумалось Лодьке. Но досады на Борьку не было ни капельки, и если «по новой»… может, и правда что-то получится?

По крайней мере, неловко было говорить «нет».

— Ну, давай, — сказал он, стараясь, чтобы это не прозвучало совсем равнодушно.

Борька мигнул и протянул слегка растопыренную ладонь. Лодька, глядя на нее, дал свою. Он обменялись рукопожатием. Было оно слегка вялым (с Лодькиной стороны), и все же Борька остался, кажется, доволен. Встряхнулся:

— А ты куда идешь?

Лодька сразу вспомнил, куда он идет.

— К одному человеку… по одному делу… — И всем своим видом показал, что намерен идти без попутчика. Борька понял.

— Тогда… скоро увидимся, да?

— Конечно… — Лодька постарался произнести это с теплой ноткой. И стал надевать спортсменки…

(Сразу следует сказать, что «по новой» не получилось — так же, как не получилось бы «склеить осколки». Лодька и Борька встречались на Стрелке, гоняли в одной команде футбольный мяч, иногда заходили даже во двор Дома пионеров поиграть в городки, и там им по-приятельски улыбался Аркаша Вяльцев. Даже как-то лазали в одной компании в Городской сад за мелкими, уже подмороженными яблочками. Но все это не вдвоем, а вместе с другими. Та прежняя ниточка понимания и желание быть друг с другом, больше не возникали…

Матвей Андреевич умер в конце сентября, накануне Борькиного дня рождения. Это само собой решило вопрос — идти ли Лодьке к Борису в гости. «Гостей» и не было: какой там праздник, если такое печальное событие. На траурном собрании в школьном зале Лодька и Борька стояли почти рядом, но не «вместе». И печаль их была не общая, а у каждого своя… И потом они существовали недалеко друг от друга, но каждый по себе — видимо, понимали неизбежность такого вот жизненного поворота.

После школы Борис Аронский уехал учиться в Омск, потом стал известным инженером-нефтянником, а с Всеволодом Глущенко они больше не встречались.

Лодька и в школьные, и во взрослые годы думал о Борьке без обиды, стараясь вспоминать все, что случалось хорошего (и ведь случалось немало!) И не взвешивал уже в уме, кто больше был виноват… Что было — то было. Правда, порой делалось грустно…

Впрочем, все это происходило уже как бы позади новых и неожиданных событий, которые начались в тот же день, после встречи в логу.)

К дому на Казанской Лодька подошел, как приговоренный к эшафоту. Ноги двигались автоматически. Однако же двигались, и он оказался во дворе, перед дверью. Руки тоже двигались — он подергал проволоку (и при каждом дерганье сердце падало в желудок). Дверь привычно лязгнула и отошла.

В прихожей сильнее обычного пахло проявителем и фиксажом — из приоткрытой дверцы кладовки-лаборатории. За дверцей зловеще рассеивал красный свет фотофонарь.