Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

— И на второй год имею право остаться. По закону…

— Я вот тебе останусь! — Тут же привычно вскинулась мама. — Шалопай!.. И… не думай, что скидка на год, делает меньше твои грехи! Отправляйся к Льву Семеновичу немедленно!

— Ох… — сказал Лодька. Все вернулось на свои места. А потом подумалось малодушно: «Может, достаточно того, что признался маме?» И даже попробовал снова пошутить:

— А что, если не сейчас? Раз в запасе целый год…

— Ты мне еще порассуждай… нашелся Прометей, похититель огня.

Лодька вспомнил, как настоящему Прометею злой орел в наказанье клевал печень, и опять загрустил. Нет, пусть уж сегодня, сразу. Тяжесть с души — делу конец…

— Ладно… Только вдруг его опять нет дома?

— Дома, дома, — «утешила» мама. — Утром он вместе со мной встречал малышей, делал снимки. И сказал, что до ночи будет проявлять и печатать… Только вот не знаю, подходящее ли у него настроение для беседы с тобой. Был он какой-то озабоченный…

— Ну и что? Я ему помогу печатать… если не прогонит на веки веков…

— Если прогонит, правильно сделает… Но он говорил, что у него еще какое-то дело именно ко мне. Только не успел объяснить, подошли автобусы…

— Что еще за дело? — ревниво взвинтился Лодька.

Мама посмотрела оч-чень внимательно:

— Не знаю… Надеюсь, ты не собираешься снова затевать дуэль?

Лодька вздрогнул. Но, конечно, мама вспомнила давнюю, несостоявшуюся дуэль с майором по фамилии Кан, которого Севка вызвал на поединок из-за нее, из-за мамы…

Как ни крутись, а надо идти. И все внутри у Лодьки опять противно застонало.

— Я… пошел…

— Ступай, — сухо сказала мама. — И передай Льву Семеновичу, что, если он вздумает взгреть тебя ремнем, я заранее одобряю эту меру…

— Передам, — буркнул Лодька. Хотя было не до шуток.

На Казанскую Лодька отправился тем же путем, что и в прошлом году, когда шел к Льву Семеновичу впервые. По логу вдоль Тюменки. И все было, как тогда. Так же громоздились по сторонам заросшие бурьяном, коноплей и полынью откосы — с кривыми заборами, деревянными домами Городища и дремучими тополями наверху. Так же вырывались из травяных джунглей и носились над водой стайки воробьев, а вода журчала, переливаясь через всякое полузатопленное в ней барахло. Она слегка пахла стоками от Железнодорожной бани, но это не портило теплую ласковость послеобеденной августовской поры.

Да, все, как в год назад. За исключением мелочей — На Лодьке была не ковбойка, а вельветовая курточка, и не брезентовые полуботинки, а прорезиненные тапочки, которые назывались «спортсменки». Но пустяшные различия напрочь стирались тем грандиозным сходством с прошлогодним августом, которое не умещалось в голове: ему, Лодьке, как и тогда, было тринадцать с половиной лет!..

Он до сих пор не понял — радоваться этому или огорчаться? Можно было рассуждать так и так. Но… как ни рассуждай, а факт оставался фактом, и его неоспоримость окутывала Лодьку какой-то вязкой ошарашенностью… И ошарашенность была бы еще чувствительной, если бы вместе с ней не сидело в Лодьке угрюмое ощущение виноватости и стыда. И понимание, что скоро этот стыд станет еще сильнее — когда придется выдавливать из себя признание…

Вот в таком смешении чувств Лодька двигался у края журчащей воды, а иногда (сняв спортсменки) и по щиколотку в ней — это в минуты, когда приходила короткая успокоенность с мыслями, что все в конце концов перемелется и завтра жизнь пойдет уже как обычно. И ободряюще искрились в мелкой воде серебристые пивные пробки…

Вот при одном таком «успокоении» Лодька вдруг увидел, что справа, от Орловской улицы, по крутой тропинке среди репейников спускается Борька. Явно навстречу ему, Лодьке. И он спустился, и в самом деле пошел навстречу по берегу, и они остановились друг против друга. Борька быстро глянул в Лодькино лицо, а потом стал смотреть мимо.

Не зная, что сказать, Лодька спросил:

— Ты чего это… здесь?

— За тобой шел, — сипловато ответил Борька. — Сперва по верху, а теперь… вот…

— Зачем?

— Ну… давай поговорим, что ли…

— Ну, «что ли поговорим», — спокойно сказал Лодька. Все это его сейчас мало волновало. И сам Борька, и предстоящий разговор. Потому что — о чем говорить-то?

— Лодь… я же правда не знал, что в поджигах пули.

— Это понятно, — усмехнулся Лодька. — Потому и был такой храбрый…

— Дело не во мне. Это Фома придумал. Пусть, говорит, Севкин перетрухнет, ему полезно… Он такая сволочь.