Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

— У всех людей выходной, а тебя опять пихают на ударный труд, — сонно пробубнил Лодька. — Это наверняка Гетушка, у нее не совесть, а навоз…

— Всеволод!

— И вообще сегодня работать грех, потому что праздник, Яблочный Спас. Тетя Тася вчера говорила…

— Тебя никто и не заставляет работать… Макароны и кисель в кухне на подоконнике. И не вздумай спать до полудня…

Лодька повернулся на другой бок, чтобы спать именно до полудня…

Но долгого и сладкого сна не получилось. В половине десятого вернулась из Голышманова, от родителей, Галчуха и тут же завела патефон (видать, дяди Кузи и тети Таси не было дома).

Лодька плюнул, поднялся, пошел на кухню. Погремел там умывальником и снял крышку со сковородки с макаронами. Макароны были посыпаны сахаром… Появилась Галчуха, включила чайник.

— Лоденька, доброе утро!

— Ужасно доброе… — Лодька всосал макаронину. — Ни свет ни заря запустила своего Пуччини. Выспаться невозможно.

— Засоня! Надо ловить последние летние деньки, скоро каникулам конец…

«Типун тебе на язык, еще почти две недели», — хотел заспорить Лодька, но из прихожей донесся аккуратный стук в наружную дверь.

— Это к тебе. Наверно, какой-то новый сердцегрыз, учуял уже, что приехала…

Лодька ускользнул от подзатыльника, втянул в себя еще одну макаронину и услышал от вернувшейся Галчухи, что «вовсе не меня, а тебя».

— Кто?

— Какой-то мальчик. В отличие от тебя довольно симпатичный.

Симпатичным мальчиком оказался Гарик Логинов. Он стоял у двери и смотрел на Лодьку молча и… как-то непонятно…

Он, Гарик, повзрослел за это лето. Ростом сделался почти с Лодьку, ходил в длинных, всегда поглаженных брюках, обзавелся привычкой часто причесываться. Но… в общем-то все равно остался тонкоплечим и тонкоголосым Фонариком, храбрым внутри и смирно-вежливым снаружи.

Сразу же шевельнулся в Лодьке мохнатый клубок беспокойства. Раньше Гарик никогда не приходил к нему. Вернее, забегал раза два с ребятами, но чтобы вот так, один…

— Ты чего, Фонарик? — слегка обалдело сказал Лодька вместо «здорово» или «привет».

Тот, кажется, был смущен, однако смотрел прямо.

— Лодик, у меня… у нас к тебе дело. Ребята хотят, чтобы ты пришел на Стрелку.

— Зачем?

— Ну, я же говорю: дело… Пойдем, по дороге я скажу.

Тревожное предчувствие стало сильнее. Лодька оглянулся на открытую дверь кухни:

— Галь, скажешь маме, что я ушел к ребятам на Герцена…

— Бродяга…

— Сама бродяга… — это он машинально. А Гарику сказал небрежно:

— Ладно, идем…

Вышли на лестницу, спустились во двор. Лодька не выдержал:

— А что случилось-то? Игра, что-ли, будет? — он имел в виду футбольную встречу с какой-нибудь соседней командой. Видать, не хватает народу, а то могли бы и не вспомнить: не такой уж Севкин выдающийся футболист…

— Нет, не игра, — тихо сказал Гарик. Он смотрел себе под ноги. — Вообще-то они не советовали говорить тебе про это заранее. Но я думаю, надо сказать. Иначе получится, как ловушка.

— Да в чем дело-то?! — звонко от нарастающего страха воскликнул Лодька.

— Боря Аронский хочет вызвать тебя на дуэль.

— Че-го? — Лодька сбил шаги. — На какую дуэль?

Гарик на ходу шевельнул под белой рубашечкой острыми плечами:

— Ну… на обыкновенную… Он говорит, что ты смертельно оскорбил его.

— Он меня тоже!

— Ну… я не знаю. Меня просто попросили пойти за тобой…

Понятно, почему именно его! Любого другого — скажем, Рашида или Синего, или даже Валерку Сидоркина Лодька, услышав про такое дело, мог послать подальше: «Идите вы с вашим Аронским и с дуэлью! Чокнутые! Больше мне делать нефига, да?» А Фонарику так не скажешь. Во-первых, обидеть его не повернется язык. Во-вторых, Фонарик легко чует всякую чужую боязнь, и показать себя перед ним трусом… будешь потом ходить как обкаканный…

Все-таки Лодька сказал:

— Бредятина какая-то… Это он всерьез, что ли?

— Это все ребята всерьез, Лодик, — тихо и печально отозвался Фонарик. — Говорят, что нет другого выхода… То есть ты можешь, конечно, отказаться, но ты должен сказать это сам.

«Ну и скажу! Идиоты!.. Захотелось устроить представление, да?» Но вместо этого выговорил другое. С кривым смешком:

— Ну и как он это… задумал? На проволочных шпагах?

Плечи Фонарика опять виновато шевельнулись:

— Зачем на шпагах? У вас же есть пистолеты…

Господи, неужели это всерьез?

Можно, конечно соврать, что пистолета давно нет. Потерял или разломал… Но толку-то! Борька скажет: будем стреляться из одного, по очереди…