Владислав Крапивин - Дагги-Тиц

Лёник глянул на Лодькин будильник.

— Лодя, я пойду. Скоро папа прилетит…

— Я тебя провожу.

— Да зачем!

— Просто так. Сначала ты меня, а сейчас я… Мне все равно надо в те края…

В те края — это значит на Стрелку.

После Стасиного письма у Лодьки было так славно на душе. Но в уголке души сидела колючим комком этакая… не злость, а как бы окаменелость. Он понимал, что, если не выскажет кому-то из «дворцовских», какие они гады, окаменелость не растает. А еще лучше — высказать Аронскому! Тем-то что! Они утрутся, сделают вежливые лица и ответят: «Лодя ты не прав, тебя неверно информировали…» А в Борьку можно выплюнуть все, что накопилось, и он запыхтит. Набухнет малиновым соком. Потому что сказать в ответ ему будет нечего. (А может, у него даже совесть проснется? Ха…) Ладно! Он главный виноватый — пусть узнает про себя всё!

Борьку даже не пришлось искать. Он оказался на Стрелке. Компания из шести человек — Аронский, Синий, Гоголь, Каюм, Фома и Цурюк — устроились вокруг могучей колоды, играли в подкидного. Лешка Григорьев стоял рядом, снисходительно наблюдал с высоты…

Здесь — несколько слов о колоде.

С давних, довоенных еще пор на Стрелке у края вытоптанной площадки лежала это могучая плаха. Этакое бревно метровой толщины и метра полтора длиной. Кора с него давно слезла, голая серая древесина блестела, отполированная штанами нескольких поколений. Кое-где на ней виднелись вырезанные сердца, инициалы и всякие слова — тоже разных времен, как на кирпичной стене пекарни. Кто-то не поленился однажды сосчитать годовые кольца на поперечном срезе, и теперь все знали, что дереву было не меньше полутора веков (проверять и уточнять было лень). Только никто не мог сказать, какой породы было дерево. Ясно, что не сосна, не ель, не береза. Может, какой-то нездешний дуб?

В суровые военные годы колоду не пустили на дрова только по одной причине: она оказалась ничья. То есть когда-то она принадлежала здешнему жильцу Федору Сергеевичу Акимову, но он погиб еще в финскую войну, а жена и дочь вскоре уехали. Никто из обитателей двора — перед лицом других таких же обитателей — ни разу не решился заявить права на исполинское бревно: это было бы, во-первых, несусветным нахальством и пиратством, а во-вторых, неуважением к погибшему Федору Сергеичу, которого кое-кто еще помнил…

Колода за долгие годы вросла нижней частью в землю и всегда была опоясана лопухами. Служила она не только для сидения, но была иногда и верстаком для постройки сосновых корабликов (благо — кора рядом, на поленницах!), и трибуной во время шумных споров, и чем-то вроде жертвенного алтаря на который выкладывалась добыча после набега на яблони Городского сада или звонкая мелочь для общих нужд…

Вот у этой колоды и собрались нынче игроки в подкидного…

— Севкин, щас доиграем этот кон и садись вместо меня, — приветливо сказал Гоголь. — Мне надо слинять…

— Не хочу… Я хочу сказать пару слов Арону…

— Во как! — удивился Борька, не взглянув из-за карт. — Ну, говори, Севкин, говори…

— Говорю… — У Лодьки тихонько зазвенело в ушах. — Про то, какие вы тогда были сволочи. Моргаловская компания и ты, их лизоблюд…

— Культурный мальчик, а так выражаешься. Я скажу твоей маме… Каюм, чем ты кроешь! У меня же козырная шестерка!

— Слушай, ты, козырная шестерка, — сдержанно закипел Лодька. Он понял, что Борька занял очень выгодную позицию: непрошибаемая невозмутимость. Мол, давай, Севкин, булькай, смешнее будешь. — Да и не козырная даже, а Климова подтирка… Зачем вы Стасе Каневской наговорили про меня всякой помойной дряни! А мне — про нее!

Компания слушала с подчеркнутым равнодушием. «Ваша ругачка — не наше дело». А Борька даже не стал отпираться.

— Чего заслужил, того и наговорили… Ты бы не мешал играть, отвлекаешь…

— Ничего, послушаешь. Не на деньги играешь…

— Откуда ты знаешь? Вдруг на деньги… Цурюк, не подглядывай…

Лодька зашарил в кармане.

— А если на деньги… я могу тебе дать два рубля. Пойди в буфет и проешь. На пирожках с горохом…

Кто-то хихикнул. Знали Борькины привычки. Но он опять остался невозмутим.

— Спасибо, я только что покушал. Блинчики с мясом. — Борька старательно облизнулся.

— И не подавился?

— Не-а… — охотно отозвался Борька. — Я никогда не давлюсь, если кушаю блинчики с мясом. И с другой начинкой тоже… Так и скажи своей Стасе, когда побежишь мириться…

Лодька зажмурился, помолчал. И сделал второй заход: