Эдуард Веркин - Герда

– А ты что думала? Конечно. А вообще привыкай. Ты же в актеры собралась, а актеры должны играть все что угодно, от Гамлета до омлета. Актер есть глина в руках режиссера…

– Аглая, – позвала мать снизу. – Уезжаем.

– Ни пуха ни пера, – пожелал я.

– К черту, – ответила Алька.

А потом спросила, буду ли я на премьере. Я сказал, что нет, не любитель я театров, а она разнюнилась и сказала, чтобы я был обязательно. И Сашу чтобы взял, потому что Саша успокаивает. Я сказал, что попробую быть, и Сашу позвать попробую, обещаю.

Они уехали, я отправился гулять с Гердой. Гуляли, я кидал теннисные мячи, Герда их приносила, по пути раскусывала. Потом в канаве нашли покрышку, Герда занялась ею, я позвонил Саше, она сказала, что до обеда у нее практика, а потом она свободна, можно и на спектакль сходить, она с детства к театру приучена.

Гуляли почти три часа, от десяти утра, до аппетита, потом двинули обратно, причем Герда прихватила с собой и покрышку, упрямо доволокла ее до дому и забросила в гараж.

Дома было так себе. Симбирцев и Аделина сидели в холле, пили газировку с лимоном и со льдом и в преддверии театрального вечера обсуждали последние московские премьеры, Симбирцеву нравилось, а Аделине нет, не хватало чего-то ей.

Симбирцев был похож на Симбирцева. Такой старорежимный. Доктор Чехов, только не чахоточный, а напротив, большой любитель игр на свежем воздухе – поло, крикет, лаун-теннис. В пенсне. Нет, в самом настоящем пенсне, я такие только по телику видел, а у Симбирцева на носу прилипли. И смотрит так… Одним словом, мы, дворянство Костромской губернии и, наверное, вегетарианец. Аделина очень довольно выглядела, мечты сбылись, наверное, скоро поедет, на радостях убьет из лука косулю.

Сама она на себя была похоже все меньше. Очки у нее пропали, видимо, вставила контактные линзы. И макияж исчез. Раньше Аделина мазалась как Барби на выпускном, а сейчас ничего, даже волосы в хвост на затылке собрала, такая вся серьезная, как Прозерпина, не помню, кто такая. И костюм строгий, как у девушек в банке.

– Тебе идет серый, – сказал я и напшикал в стакан из сифона.

Сифон это, кстати, Симбирцева подарок, стильный такой аппарат, в серебряной оплетке, во всех приличных домах пьют газировку только из сифона. Что-то в этом действительно есть, сифон у нас всем понравился, особенно Мелкому.

– Спасибо, – ответила Аделина. – Я знаю.

– Серый всем идет, – заметил Симбирцев. – Это классика. Шерсть, английское сукно.

– В шерсти в театре жарко будет, – предупредил я. – Я вот в рубашке пойду.

– А ты, Игорек, что, тоже в театр собираешься? – осведомилась Аделина.

– Собираюсь.

– Бедненький. Пойдет в театр, будет мучиться. Один пойдешь, кстати? – спросила Аделина уже ехидно.

– Не один, – ответил я.

– А с кем? Я слышал, ты подружку завел. Ткачиху, кажется?

– Повариху.

– И как она? Борщ варит?

Я промолчал.

– Борщ, галушки-пампушки, всем так нравится простая народная кухня. Смотри, пристрастишься еще.

– А тебе-то что?

– Мне ничего, за отца обидно, – закатила глаза Аделина.

– А что тебе отец?

– А то. «Конек-Горбунок» читал? Было у отца три сына…

– А дочерей совсем не было, – оборвал я.

– С другой стороны, ты почти как декабрист, конечно, – продолжала Аделина. – Поднимаешь культуру среди диких масс, прививаешь им ценности, зубы там чистить, мыться раз в неделю. Ты просто Муравьев-Апостол, братишка.

Аделина презрительно посмеялась.

– А ты…

Она меня немного разозлила. То есть даже не немного, а вполне себе, мне захотелось встать и треснуть ее, припомнить все.

– А я люблю самодеятельные постановки, – вовремя вмешался Симбирцев. – Это правильно. Лучше посмотреть домашнюю постановку, чем десять профессиональных. Профессионализм не тождественен одаренности, напротив, вспомните Треплева…

Симбирцев завелся рассуждать о таланте, я отправился в гараж прогревать машину. Прав у меня нет в силу возраста, и за руль меня не пускают, однако прогревать двигатель и выводить вэн из гаража позволяют.

Я запустил двигатель и убрался на пассажирское сиденье. Включил радио, тупую музыку. Пришла Герда. Она подняла морду и стала смотреть в машину. От ее дыхания стекло сразу же запотело, и мне стало казаться, что там, снаружи совсем не собака, а какое-то сказочное существо, то ли гном, то ли домовой, то ли кто еще неведомый монстрологии, добрый и печальный дух несбыточных надежд.

Потом она приложилась носом, и на запотевшем стекле отпечатались две завитушки, похожие на королевскую лилию. Исчезла. Вот только что пыхтела и вот уже нет. Зато явились Симбирцевы, Аделина выгнала меня с пассажирского места на задний диван, сама уселась за руль, а Алексис Симбирцев рядом с ней. Поехали в театр.