Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

Он подмигнул несколько раз, подбоченился и залился смехом. Как он был хорош! И я вдруг услышал, что кругом звенят тысячи цикад, а в заколдованном жнивье нежно стрекочет первый летний сверчок.

Вина у нас в доме не было, а матери не хотелось трогать священные бутылки дяди Жюля. Но в своем шкафу она хранила бутылку перно [44]для пьющих гостей.

Сидя под смоквой, Бузиг то и дело наливал себе рюмочку и рассказывал о стычке с неприятелем.

— Как только я прочитал утром вашу записочку, я тотчас отправился за подкреплением — за Бинуччи, он тоже смотритель канала, как и я, и за Фенестрелем, смотрителем водоемов. Втроем мы пошли в замок. Только я хотел открыть ту знаменитую дверь, гляжу — цепочка и замок тут как тут! Слава тебе, пресвятая богородица! Тогда мы пошли кружным путем к воротам, и я как начну звонить, что твой пономарь! Минут через пять он примчался прямо-таки в бешенстве.

«Вы что, спятили, что звоните, как на пожар? Это я вам, вам говорю!» — орет он мне, отпирая дверь.

«Почему же именно мне?»

«Потому что у вас рыльце в пушку, и я хочу сказать вам несколько теплых слов».

«Э, знаете, — говорю я, — свои слова оставьте при себе, а теперь скажу я. И лишь одно словечко, но по слогам: „Про-токол!“

Глаза у него полезли на лоб. Да-да! Даже тот глаз, что кривой.

«Идемте сначала на место преступления, — говорит Фенестрель. — Надо установить факт, получить признание преступника и взять улики — висячий замок с цепочкой».

«Что?» — кричит сторож. Он просто обалдел.

«Не орите, — говорю я. — Нас не испугаешь».

И мы вошли в сад. А он и говорит мне:

«Я объясню про висячий замок на двери!»

«Это вы его навесили?»

«Ну да, я. И знаете почему?»

«Нет, и, чтобы составить протокол, мне незачем это знать».

«Восемьдесят вторая статья конвенции о канале», — бросил Фенестрель.

А сторож как поглядел на наши фуражки, так у него сразу душа в пятки. Тогда Бинуччи говорит примирительным тоном:

«Ладно, не бойтесь, до уголовного суда не дойдет, этим займется полиция. Эта штука обойдется вам всего в двести франков штрафа».

А я сухо говорю:

«Во что обойдется, видно будет. Мое дело получить вещественные доказательства».

И пошел к двери у канала. Мои ребята — за мной, сторож тоже ковыляет сзади. Когда я срывал цепочку, он был красный, что твоя свекла. Я вынул записную книжку и спрашиваю:

«Фамилия, имя, место рождения?»

Он говорит:

«Вы этого не сделаете!»

«А вы почему мешаете нам проходить?» — интересуется Фенестрель.

«Да это я не для вас», — уверяет сторож.

Я говорю:

«Ясно, цепочку не для этих господ повесили, а для меня! Я прекрасно знаю, что моя физиономия вам не приглянулась! Ну, а мне не нравится ваша, поэтому-то я и доведу дело до конца».

«До какого конца?» — спрашивает он.

«Вы хотели, чтобы я потерял свое место. Что ж, тем хуже для вас, вы сами потеряете место! Когда ваш хозяин получит судебную повестку и должен будет явиться в суд, я думаю, он поймет, что надо переменить сторожа. И надеюсь, ваш преемник будет повежливее вас!»

Друзья мои, он совсем ошалел, а я продолжаю:

«Фамилия, имя, место рождения?»

«Но, клянусь вам, я подстроил это не для вас! Я повесил цепь, чтобы поймать тех, кто с поддельным ключом проходит по земле барона!»

Тогда я сделал вид, что совсем освирепел.

«Хо— хо! Поддельный ключ?! Слышишь, Бинуччи?»

А сторож вынимает из кармана ключ.

«Вот он! Нате!»

Я тут же взял его и говорю Фенестрелю:

«Храни этот ключ, мы расследуем дело — это касается канала. — И спрашиваю сторожа: — Ну и как, задержали вы этих мазуриков?»

«Конечно, — отвечает он. — Смотрите, вот записная книжка, которую я отобрал у этого типа, вот мой рапорт вашему начальству, а вот и акт!»

И он подает мне вашу записную книжку и два рапорта на нескольких листах, где рассказана вся история.

Стал я читать эту пачкотню и как напущусь на пего:

«Пропащий, несчастный вы человек! Ведь вы сами в официальном рапорте признаете, что навесили замок и цепочку. Да разве вам неизвестно, что при нашем добром короле Людовике Четырнадцатом вас отправили бы за это на галеры?»

Бинуччи говорит:

«Это еще не самоубийство, но похоже, знаете ли!»

Вид у сторожа был неважный. Он был уже не красный, как свекла, а желтый, как репа.

Он, стало быть, спрашивает:

«Что же теперь будет?»

Меня разбирал смех, но я только покачал головой. Посовещался с Фенестрелем, потом с Бинуччи, потом со своей совестью. Сторож ждал, перепуганный, но злой-презлой. Наконец я говорю ему: