Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

Затем он обследовал, словно бдительный испанский таможенник, белье и покрывала.

— Ну, а теперь ружье! — потребовал он.

Он оставил его напоследок и, раскрыв ветхий футляр, спросил:

— Заряжено?

— Нет, — ответил отец.

— Ваше счастье.

Сторож переломил ствол и приложился к нему глазом, как к телескопу.

— Ствол чистый, это тоже ваше счастье, — сказал он.

Он громко щелкнул затвором — казалось, это замкнулась мышеловка — и добавил:

— С этакой пушкой легко промазать куропатку, но можно укокошить сторожа, особенно доверчивого…

Он угрюмо покосился на нас, и мне стало ясно: передо мной воплощение бездонной глупости.

И вдруг, поощрительно улыбаясь, он спросил:

— А патроны где?

— Их еще нет. Я набиваю их только накануне охоты. Не люблю держать дома заряженные патроны из-за детей.

— Ясно, — сказал сторож, бросив строгий взгляд на меня. — Если ребенок способен назвать вымышленное имя и проявляет наклонность к взлому, ему не хватает только заряженного ружья.

Мне польстило это суждение. Уже минут десять я подумывал о том, не выхватить ли у него из-за пояса револьвер и не всадить ли в него пулю. Клянусь, не будь тут огромного пса, который походя мог меня проглотить, я попытался бы это сделать.

Сторож вернул отцу ружье и окинул взглядом наши жалкие пожитки.

— А я и не знал, — с недоверчивым видом заметил он, — что учителям так хорошо платят.

Отец получал всего сто пятьдесят франков в месяц, но он воспользовался этим замечанием, чтобы ответить:

— Потому-то я и дорожу своим местом.

— Если вас уволят, пеняйте на себя. Я тут ни при чем! Ну-с, собирайте вещи и ступайте туда, откуда пришли. А я немедля по горячему следу пойду доложу кому надо. Ко мне, Масток! — Он дернул за сворку и увел страшилище, которое озиралось на нас с отчаянным воем, словно жалуясь, что ему помешали нас загрызть.

В эту минуту из будильника вырвался звон, словно вспыхнул фейерверк звуков; тихо вскрикнув, мама опустилась на траву. Я бросился к ней, и она лишилась чувств у меня на руках. Сторож, спускавшийся с насыпи, оглянулся и стал свидетелем этой сцены. Он загоготал и весело крикнул:

— Отлично сыграно, но меня не обманешь!

И он удалился неверными шагами, таща за собой четвероногое, разительно на него похожее.

Мама быстро очнулась. Пока отец растирал ей руки, слезы и поцелуи сыновей привели ее в чувство быстрее самой лучшей нюхательной соли.

Только тогда мы обнаружили пропажу сестрицы: она забилась в колючий кустарник, как испуганная мышка, и, не откликаясь на наш зов, стояла на коленках, закрыв глаза руками.

Мы собрали наши вещи, сложив в одну кучу колбасу, мыло, кран, и отец тихо проговорил:

— До чего же мы слабы, когда чувствуем себя виноватыми! Этот сторож — гнусная свинья и первостатейный подлец. Но на его стороне закон, а меня связал по рукам и ногам мой же собственный обман. Все говорит против меня: жена, дети, ключ… Да, каникулы начинаются неудачно. А как они кончатся, право, не знаю…

— Ну, Жозеф,-сказала, вдруг приободрившись, мама, — это еще не светопреставление.

Тогда отец произнес загадочную фразу:

— Пока я учитель, каникулы продолжаются, но если через неделю я перестану быть учителем, я буду безработным.

И он подтянул на плечах ремни от рюкзака.

Возвращение было печальным. Из наспех связанных узлов то и дело что-нибудь вываливалось. Я шел сзади и подобрал в траве гребень, банку горчицы, напильник, шумовку и зубную щетку. Мама тихо приговаривала:

— Я так и знала.

— Да нет же, — с раздражением отвечал отец, — ничего ты не знала, ты только боялась. И у тебя были все основания бояться, но то, что произошло, могло произойти в любое время. Всякие сверхъестественные силы или предчувствия тут ни при чем. Виной всему моя глупость и бездушие этого болвана.

И он непрестанно повторял: «До чего же мы слабы, когда чувствуем себя виноватыми!»

Мы пришли к Доминику, горя нетерпением рассказать о наших злоключениях, однако ставни фермы были закрыты. Он, наверно, ушел в деревню играть в кегли. Зато в усадьбе полковника мы застали Владимира. Он выслушал рассказ отца — несколько сокращенный — и сказал:

— Я бы охотно заглянул к этому человечку. Но я говорил с ним всего три раза в жизни и все три раза давал ему по роже. Если я пойду к нему снова, я опять его стукну. Лучше бы вам потолковать с полковником. Но, к несчастью, он в больнице.

Он, правда, запретил об этом рассказывать, но вам я все же скажу… Ему сделали операцию, завтра утром я к нему пойду, и, если он будет хорошо себя чувствовать, я все ему расскажу. Не знаю только, может ли он вам помочь…