Марсель Паньоль - ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ

К счастью, небо мало-помалу утихомирилось; гроза умчалась к Тарлабану, и дождь не так неистовствовал. Теперь он был ровный, прямой, зарядил, как видно, надолго…

Однако гряда, служившая нам проводником, внезапно оборвалась на раздвоенном выступе Тауме. Мы отходили от нее с опаской; так маленький ребенок, впервые спускаясь по лестнице, боится отпустить перила.

Лили пошел впереди меня. Не сводя глаз с земли, он наконец нашел тропинку, которую дождевые потоки порядком размыли. Впрочем, старый можжевельник с торчавшими из тумана двумя сухими и корявыми ветками был, безусловно, тот: мы вышли на верную дорогу и теперь пустились рысью.

Наши парусиновые туфли, полные воды, хлюпали на каждом шагу. Мокрые волосы, упавшие мне на лоб, холодили кожу. Куртка и рубашка прилипли к телу. В наступившей тишине издали донесся какой-то довольно слабый, но непрекращающийся гул. Лили застыл и прислушался.

— Это, — сказал он, — оползень на Эскаупре. Но никак не угадаешь, с какой он стороны.

Мы напряженно прислушивались. Гул как будто доносился со всех сторон, потому что туман приглушил эхо. Лили в раздумье проговорил:

— Это может быть и на Гаретте, а может и на Па-дю-Лу… Давай побежим, не то простудимся!

Он бросился вперед, прижав локти к телу, а я за ним, боясь потерять из виду мелькающую фигурку, за которой рваными полосами тащился туман.

Но, пробежав минут десять, Лили вдруг остановился.

— Дорога все время идет под гору, — проговорил он. — Мы, наверно, неподалеку от загона Батистена.

— Что-то не видно трех хлопушников.

— Ты же знаешь, сегодня ничего не видать.

— Один хлопушник перегораживает тропинку. Мы бы его не упустили, хоть и туман!

— Я что-то его не приметил, — признался Лили.

— Но я-то приметил!

— Тогда те хлопушники, может быть, немного ниже.

Он снова побежал. Вокруг струились, тихо журча, тысячи ручейков. Большая черная птица, широко взмахнув крыльями, пронеслась в десяти метрах над нашими головами. Я сообразил, что мы уже давно потеряли нашу тропинку.

Лили это тоже понял и снова остановился.

— Я вот все думаю, — пробормотал он, — все думаю…

Он не знал, что делать, и осыпал туман, дождь и всех богов крепкими провансальскими ругательствами.

— Погоди! — перебил его я. — Я что-то придумал. Не шуми. Я повернулся направо, сложил рупором ладони и протяжно

крикнул, словно звал кого-то, затем прислушался.

Глухое эхо повторило мой зов, потом другое — еще глуше.

— Вот это эхо, — сказал я, — по-моему, отзывается со стороны Эскаупре, почти из-под Красной Маковки.

Я крикнул вдаль, прямо перед собой. Ответа не было. Тогда я повернулся налево, и мы крикнули оба разом.

Сейчас нам ответило более звучное эхо, а за ним — два отголоска: это был голос Пастана.

— Я знаю, где мы, — сказал я. — Мы взяли слишком влево и если так и будем идти дальше, то попадем к самому краю гряды Гаретты. Иди за мной!

Я побежал вперед, все время забирая вправо.

Наступил вечер. Туман стал еще гуще, но я взывал ко всем знакомым эхам и советовался с эхом: холмов Эскаупре, которое, сжалившись над нами, решило приблизиться.

Наконец мои ноги узнали круглые камешки, которые перекатывались под подошвами.

Я свернул с тропинки направо и различил во мгле какую-то длинную темную массу.

Я бросился к ней, вытянув вперед руки, и вдруг ощутил в ладонях мясистые листья смоквы… Это была смоква у загона Батиста, и застарелый запах овчарни, после грозы особенно острый, сказал нам, что мы спасены. Дождь это понял и перестал.

Как мы были счастливы и как гордились своим приключением, теперь нам будет что рассказать! Но когда мы сбежали по крутой тропинке к Редунеу, за нами послышался далекий зов какой-то птицы.

— Это чибис, — сказал Лили. — Они здесь не останавливаются… Вот и чибисы улетают…

Косяк чибисов промелькнул перед нами, еле видный в тумане, из-за которого птицам приходилось лететь совсем низко, и пронесся над нашими головами, послушный жалобному зову… Чибисы летели навстречу новым каникулам…

Мы вошли, как всегда, с черного хода.

На втором этаже мерцал слабый огонек, переливаясь в водяной пыли измороси. Мама в полутьме заправляла наш скудный светильник — керосиновую лампу, раскаленное стекло которой лопнуло от упавшей на него последней капли дождя.

В камине пылало яркое пламя; отец и дядя, в мягких туфлях и халатах, болтали с Франсуа. Их охотничьи куртки, развешанные на спинках стульев, сушились перед огнем.