Герман Балуев - ХРОНИКЕР

— Сейчас выйду, — сказал, поднявшись в середине зала, плоский, как доска, Поймалов.

— Все, что я брал у затона, я вернул, — суховато сказал Курулин, невольно следя за тем, с каким затруднением, хватаясь за спинки кресел, идет по качающемуся проходу Поймалов. Он выбросил Поймалова из поля зрения. — И кирпич уже только вам идет, и большак опять асфальтируется... Ну, — Курулин помедлил, задумавшись, — я не знаю такого, что бы я взял и вам не отдал. Во всяком случае, я вам прибавил, а не убавил, — сказал он негромко. — И что бы тут обо мне ни говорили (а я, кстати, со всем этим согласен), будущее затона в какой-то мере заложено. Из прутиков, которые нами посажены, должна вырасти березовая грива. Ферма достраивается, коровы здесь, и никуда уже вам от молока не деться. Кирпич и железобетон выпускаются, строительный участок создан — значит, строительство, независимо от чьего-то желания или нежелания, будет продолжаться. Эллинг не достроить не позволят тоже. Что «Мираж» даст, сказать трудно. Но его создали все же вы! — Он посмотрел на Поймалова, который, взобравшись на сцену, стоял с краю, как забытый в прихожей гость. — Кто за то, чтобы оценить мою деятельность положительно?

Зал опешил.

— А хоть я! — поднялся в своем распахнутом бушлате и вскинул сжатую в кулак руку Виталий Грошев.

Задние ряды с криком поднялись. Сидящие поближе суетно переглянулись.

— Стойте! — грубо сказал Самсонов. Он встал справа от меня. А слева стоял Курулин. Так что справа меня обдавало запахом хорошей материи и одеколона, а слева — запахом завода и табака. — Не ставьте себя в глупое положение. Что вы можете этим голосованием решить?.. Одни лишь эти задержанные Курулиным жалобы... — Самсонов показал на лежащие перед Курулиным письма, — уже жесточайший криминал. Подрыв самих основ нашей демократии! У-го-лов-щи-на!

— А вот это неправильно! — сильным голосом сказала мать.

Дальняя часть зала неистово засвистела.

Самсонов повел головой, словно его душил воротник.

— Молодо-зелено! — кивнув в сторону задних рядов, улыбнулся ему Поймалов.

— Вы, Елена Дмитриевна, — всей глыбой тела повернувшись в сторону матери и опершись мясистыми руками в кумач стола, внушительно произнес Самсонов, — внимательно прочитайте статью своего сына. И тогда вы поймете, что к чему в вашем затоне. А я, со своей стороны, — сказал он, посмотрев в конец зала, — хочу признаться, что в споре с Алексеем Бочугой был не прав. Могу признаться, что было у меня намерение как-нибудь спустить все это ваше безобразие на тормозах, дать возможность Курулину докончить им начатое. Но сейчас я отчетливо вижу, прав Бочуга: зло порождает зло. И главное, что происходит в затоне, — это привыкание к злу. — Самсонов медленно оглядел зал. — Привыкание к беззаконию! — сказал он так, что все оцепенели. — И никакими «Миражами» и прочими достижениями беззаконие не обелить!.. В атмосфере беззакония что-то построить можно. Только жить нельзя. Да и незачем! — грубо сказал Самсонов. — Себе дороже! — Он положил свою тяжелую руку мне на плечо и чуть надавил. — Алексей Владимирович в своей статье призывает вас к братству и единению. Да только на базе зла какое же может быть братство?! На базе зла может быть только банда! Не сподвижники, а соучастники! Не единение, а круговая порука! — Он убрал руку с моего плеча и сказал спокойно: — Курулин хулиганским выходом на «Мираже», вероятно, думал меня потрясти. Но потрясло меня другое. Я полагал, что Алексея Бочугу за его статью вы разнесете в клочья. Но ничего такого не произошло. Крича за Курулина, вы, вместе с тем, кричите и за эту статью. Как же так? Вы что же, сразу и «за» и «против»? Психология не моя специальность, но я думаю так: глаза ваши одобряют то, что у вас возводит Курулин, но с унижением человеческого достоинства душа ваша не мирится и смириться не сможет. — Самсонов пошел со сцены, но вернулся и, опершись руками в стол, склонился к матери. — А вам, многоуважаемая Елена Дмитриевна, я посоветую только одно: очнуться!

— И как можно скорее! — улыбнулся стоящий в углу сцены Поймалов. Громадная улыбка до неузнаваемости меняла его длинное умное лицо. Он двинул свою плоскую фигуру к столу и взял из-под рук бесчувственно стоящего Курулина синий конверт. — Алексей Владимирович Бочуга, — доверительно сказал Поймалов, — спровоцировал группу работников (я в их числе) к активному выступлению против Курулина.

Поймалов умело помолчал, зал замер, а я почувствовал, что проваливаюсь и все никак не могу провалиться.