Герман Балуев - ХРОНИКЕР

Курулин, свесив кудри, деликатно помолчал, а затем поднял левую бровь:

— Не напечатают?

— Нет.

Это очень интересное ощущение, граждане, когда тебя ставят на место. Целый, так сказать, букет острейших переживаний, внезапных убийственно-точных характеристик, прозрение, момент истины, даже какое-то сардоническое наслаждение открывшимся тебе собственным ничтожеством: «Ах, так вот вы меня каким считаете? Ха-ха! Ну, посмотрим!..» Но вот уже все выпущенные тобой отравленные стрелы возвращаются и начинают впиваться в тебя. Ибо кто же виноват, что ты, привыкший чувствовать себя персоной, требующей особого внимания, перестал ею быть? Имя этого мерзавца?.. Ах, вот как: Алексей Бочуга?! Ну, тогда, может, надо сказать спасибо, что тебе своевременно указали твое место. Сказал?.. Ну, вот и отлично! А теперь можешь оглядеться на указанном тебе месте — как тут у нас дела?

Вернулось давно забытое, мальчишеское ощущение: вот он, родной и обжитый затон и рядом друг надежный — Куруля, а во все стороны уходят неизведанные, страшноватые своей неизвестностью пространства. Ну и пускай уходят! А нам и тут ловко. Чего еще надо, какого рожна?

Я вспомнил о Славе Грошеве и ощутил сильнейшее беспокойство. Вот она, подложенная под затон мина! Разнесет ведь в пыль все заложенное Курулиным, созданное с таким риском, мучительством и трудом. Я с новой серьезностью вспомнил о предложении, сделанном мне Берестовым, болезненно удивился легкомыслию Курулина, будто назло выбравшего себе в заместители известного пьянчужку, по сути, вверившего ему свою и вообще всю затонскую судьбу, деловито, как бы чувствуя себя уже на работе, поднялся, буднично кивнул Курулину и пошел искать Славу Грошева, чтобы посмотреть, как эту мину можно обезопасить.

Я нашел его в столовой. Слава был сосредоточен, механически доедал гуляш. От внезапной трезвости лицо его опало и побледнело, стало серьезным и поразительно молодым. Он производил впечатление актера, который только что сыграл роль милого, залихватского, раскиданного на внешние раздражители персонажа. И вот смыв пьяный морщинистый грим, он одиноко в гримерной ждет, как отреагирует зал, с испугом глядя в зеркало на свое обнажившееся серьезное молодое лицо.

Я подсел к нему, и Слава приязненно накрыл мою руку своей рукой.

— Леша!.. К себе привыкаю, вот так!

Я показал глазами на его опрятный серый дешевый костюм.

— А дома как?

Слава махнул рукой: дескать, не до домашних проблем. Но тут же оживился, сообщил, что просто как-то вылетел из его головы сеновал, машинально пришел домой, а жена — ни слова, как будто выходил на минутку, — и стал жить.

— Во женщины, да? Загадка!

Он снова махнул рукой, как бы наскучив ничтожной темой. И тогда я спросил его, как же он так не пьет.

— Да ты что, Леша? Смеешься, что ли?.. Русский мужик пьет, когда у него дела нет, так — одна видимость. А дай ему дело да не вяжи его глупостями... Нет, Леша, ты что, всерьез, что ли, не понимаешь, чего народ пьет?! В оправдание вон аж чего выдумали: это, мол, такая болезнь. Ну, тогда наш Курулин — доктор! Он волю дает человеку: давай, как хочешь! А не сможешь, так — вон! Вот это дела, верно? Башка от мыслей скрипит, азарт, страх: сдохни, а себя показать надо! А ты меня спрашиваешь, пью или нет. Ты же писатель, Леша! Ты давай думай об этом серьезно.

Слава взглянул на часы, судорожно хватил ложку салата, глоток компота, как бы не признавая за собой права бросить все это нетронутым, вскочил, и мы устремились на первое его совещание.

На двери кабинета под застекленной табличкой «Главный инженер Грошев Н. В.» была приколота бумажка с надписью: «Зам. директора по флоту и судоремонту Грошев В. И.» Слава небрежно и вольготно сел за стол главного инженера, и уж слишком отчетливо было видно, как не подходит к нему этот стол. Кто-то прошел по коридору мимо дверей, и Слава судорожно дернулся, напрягся, затем опал на стуле, виновато мне улыбнувшись, и судорожно поправил разбросанные по столу бумажки. Я спросил его, не помешаю ли своим присутствием, и Слава слишком горячо уверил, что нет.

Стали входить сорокалетние, оглядистые, уверенные в себе механики, усаживались, перебрасываясь шуточками, со сдержанной иронией поглядывая на Грошева, который, выскочив из-за стола, пожал всем руки, вернулся на свое место и замер, напряженно вытянув шею. Устроившийся рядом со мною лысый, с оттопыренными ушами инспектор регистра посмотрел на Грошева, вздохнул, завел глаза к потолку и сделал выражение лица утомленным.