Эдуард Веркин - Облачный полк

Саныч продолжал смотреть в бинокль.

– Самодеятельность вредит, знаешь ли… Ну, прибьешь ты десяток фашистов, так они сюда карателей подтянут, зондеров всяких, отряд поприжмут, а то и разбомбят. И когда потребуется эшелоны валить, это уже некому делать будет. Ясно?

– А как же «Убей немца»? – не понял я. – Ты же сам говорил…

– Убей, конечно, – согласился Саныч. – Но с умом. И не сейчас, а потом, чуть позже. Вообще, немца нам лучше не убивать пока. Рано, так Глебов сказал. Нет, если всякая прибалтийская сволочь попадется, или власовцы там, или полицаи, то можно и сейчас – немцы за эти помои не шибко держатся…

Саныч сунул мне бинокль, достал штык, воткнул в снег.

– Конечно, иногда трудно удержаться, – сказал он. – Очень трудно…

– Сам-то ты уже почти семьдесят набил, – вздохнул я.

– Ну, это время такое было. Руководства никакого, понимания тоже… Узко мыслили. Зато сейчас у нас организация, каждый отряд своим делом занят. Партизанский край. Фашисты знают, где наши деревни, и туда не особо суются. По узкоколейке можно на дрезине спокойно ездить, самолеты прилетают, рация работает, лазарет задумываем, дороги под контролем. Полицаи по норам сидят, почти порядок.

Саныч скрипнул зубами, взялся за штык.

Вчера утром он ругался. Кричал, что ему надоело, что он в партизаны поступил не для того, чтобы с фашистами браткаться, что он сейчас пойдет, расскажет Глебову. И пошел, и рассказал, а потом вернулся в землянку совсем уж злой; сказал, что нас посылают шарашить и у меня есть пять минут, что Ковалец свинья, пусть бы сам хоть раз попробовал, сволочь… А сейчас вот мне про партизанскую стратегию рассказывает. Стратег.

– Партизанская война – это тебе не только стрельба, это еще и разложение.

– Что? – не понял я.

– Разложение морального духа. Вот, ты думаешь, для чего мы все это сюда притащили?

Он указал на вещмешки.

– На патроны менять, на гранаты… А разве нет?

Саныч помотал головой.

– Не. Патронов и так полно. Гранаты можно, конечно, взять. Но не это важно. Важно то, что эти… – Саныч кивнул в сторону села. – Эти привыкают, втягиваются. А когда придет нужный час…

Лицо у Саныча сделалось страшное, я понял, что он явно видит этот час и все то, что в этот час случится.

– Давай-ка пожрем немного, – Саныч неожиданно улыбнулся. – Захотелось что-то. У меня со вчерашнего дня в животе какая-то дрянь… А хорошая у Груши яичница была, да ведь?

У Груши мы уже второй раз останавливаемся. То есть я второй, а Саныч и раньше, он ей вроде как дальний родственник. Тетка Груша яичницей славится, у нее две курицы до сих пор сохранились, не знаю, каким уж чудом, Глаша и Паша.

Саныч взял банку с тушенкой, пробил штыком дырку, затем в несколько ударов вырезал рыбку, повертел задумчиво, спрятал в карман. После чего обрубил крышку по краю, посмотрел на меня сквозь рыбий силуэт.

– Это ж надо обменять…

Саныч помотал головой.

– Не, – сказал он. – Одну можно слопать. Глебов так всегда велит делать.

– Зачем?

– Разложение опять же. Мы должны выглядеть сыто и довольно, это вселяет страх в сердце врага. Полушубки нам выдали для того же, шапки меховые – пусть знают, кто здесь хозяин.

– Получается, они должны нас бояться и не бояться одновременно? – спросил я.

– Ага. Так лучше всего. Непонятность. Когда непонятность, то до сортира без пушки дойти страшно, не то что в атаку бежать. Давай есть.

Внутри банки краснело мясо, чистое, никакого жира. Саныч разрезал его пополам и быстро съел свою долю, сунул банку мне, сам снова стал наблюдать за тропкой.

Мясо было холодным и очень вкусным.

– Знаешь, почему они виселицы везде ставят? От страха. Пусть боятся… Идут.

– Что?

– Идут, говорю, сволочи.

Я чуть не подавился, кусок перекрыл горло, захотелось закашлять, но я не мог – Саныч показал кулак и свирепо сдвинул брови. Но прокашляться требовалось просто зверски, и, чтобы удержаться, я впился себе зубами в руку. Саныч одобрительно ухмыльнулся.

По тропинке ковыляли немцы. Двое. Вообще-то, на немцев они не походили совершенно – настоящие лесные чудища, в какой-то самодельной обуви, подвязанной проволокой, в шинелях, как будто распухших изнутри, неповоротливые и смешные. Серые. Вывернутые пилотки, обмотанные неопределимым тряпьем. Правда, с карабинами. Правильно, никто таким автоматы не выдаст, перхоть тыловая… Я не заметил, как вытащил пистолет и прицелился в крайнего справа. Саныч перехватил ствол, помотал головой, скрипнул зубами.