Юхан Борген - Избранные новеллы

- Проверить впечатление, говорите вы?

- Совершенно верно! - обрадовался он. - Вам это никогда не приходило в голову?

И под бременем того прошлого, от которого она уже не могла освободиться, она вдруг поняла, что существует два сорта людей - о, это вечное деление людей на два сорта! Одни помнят прошлое - они останавливаются и оглядываются назад, они не теряют связи со своим прошлым, другие практики... Неожиданно ее собственный целеустремленный практицизм, ее сиюминутная рассудочность показались ей ущербными.

Но стоило ее мыслям зайти так далеко, как она вырвалась из пут этой недостойной сентиментальности. Там, за стеной, всего в нескольких шагах от этого искусственного мира с его призраками и бессмысленным цветком, плавающим в мелком бассейне, - там наступал летний вечер, прохладный и ясный, и добрый шум города, приглушенный кронами деревьев, словно будильник, тревожил искусственную природу Ботанического сада, где каждое растение имело табличку с названием. Она знала, что стоит ей шагнуть за порог, на свободу, и она спасена. Спасена! Это слово, произнесенное мысленно, испугало ее. Господи, что же такое произошло с ней в этом зачарованном месте, где незнакомый человек сумел навязать ей свои воспоминания?

- Проверить, - тихо повторил он, - но не впечатления и не правильность воспоминаний - их проверить нельзя, - а самого себя.

Он говорил с пафосом. С чувством. Ей не хотелось слушать его.

- Ну и как, нашли вы себя? - все-таки спросила она. В голосе ее невольно прозвучали игривые нотки, словно она с ним кокетничала.

- Нет... потому что пришли вы.

- И напомнила вам вашу няню... - Снова эта неуместная ирония.

- И все стало похожим...

Положение изменилось. Теперь, когда ей следовало уйти, между ними возникло какое-то почти осязаемое напряжение.

- Я как будто и не уходил отсюда, - сказал он.

- Вот и хорошо! - легкомысленно сказала она.

- Вы так думаете? - быстро спросил он.

Ей стало зябко, несмотря на жару: как ловко опутывал он ее своей сетью, пользуясь каждым ее словом, сказанным просто из вежливости, из сострадания, не больше.

- Думаю? - раздраженно переспросила она. - О чем я должна думать?

- Да, да, вы правы, - покорно сказал он. - Но все-таки вы в это верите?

Черт бы его побрал, этого человека. То он пристает, как ребенок, то, как ребенок, уступает.

- Честно говоря, ваши детские воспоминания меня не интересуют, сказала она. И с раздражением подумала, что это прозвучало глупо, слишком по-женски. Так отвечает женщина, которая чувствует себя оскорбленной.

- Вы в это верите? - повторил он и шагнул к ней. Напряжение между ними не исчезало.

- Чему верю? - Она действительно забыла!

- Что я был здесь все это время.

- Были, не были, какое мне дело, - сказала она. И опять это прозвучало фальшиво. Наваждение какое-то, зачем она стоит тут и слушает, как звучит ее собственный голос. Маменькин сынок. Няня. Матроска. Избалованный мальчик. Эта мысль доставила ей злую радость.

- Это называется затянувшейся инфантильностью, - произнес он.

Она вздрогнула. Зачем оставаться здесь, где чужой человек подхватывает и произносит ее мысли - да так, что они звучат оскорбительно по отношению к нему самому.

- Я этого не сказала!

- Но подумали. Наверно, это и справедливо, и несправедливо, как почти все в психологии. Впрочем, какая разница, - добавил он.

- Нет, я этого не думала.

Она думала о мире, лежащем за стенами оранжереи, о реальном мире, который был ей близок и понятен. Теперь ее уже не так сильно тянуло туда.

- Там трамваи, деревья, - угадал он ее мысли, - но бог знает - такие ли уж они реальные?

- Ваша проницательность действует мне на нервы, - рассердилась женщина. - Будьте любезны, оставьте мои мысли в покое.

- Простите, - сказал он. - Я думал, что это мои мысли.

Напряжение, возникшее между ними, существовало независимо от них. Навязанная ей откровенность раздражала ее, как перхоть на воротнике... Вот именно, подумала она, как перхоть на воротнике, я чиста во всем - и в мыслях, и в одежде, я человек здоровый.

- Ей была присуща какая-то особая чистота, - произнес он из глубины зеленых сумерек.

- Кому?

- Няне, но при этом в ней было и что-то таинственное.

В оранжерее совсем стемнело. Должно быть, в сад уже пришел вечер. Он заглянул сквозь стеклянный потолок.

- По-моему, тот офицер был слишком прост для нее, - сказал мужчина. - В сущности, он был примитивен, как задачка по арифметике.

- А вы... вы, значит, сложный?

- Не очень. Но все-таки.