Иван Лазутин - Черные лебеди

«Странное чувство, — подумал он. — Умом постигаю, что случилось великое горе, из жизни ушел человек большой силы, но почему так равномерно, так уверенно и твердо стучит мое сердце? А ведь две недели назад, когда хоронили соседа-шофера, попавшего в автомобильную катастрофу, я не сдержал слез при виде его семилетнего сына, стоявшего у гроба».

Соседу было двадцать девять лет. У него было доброе славянское лицо и тихая грустинка в глазах. Он никогда никому не сказал обидного слова, он был тихим соседом. При встрече с Шадриным он всегда застенчиво здоровался, а однажды зашел к ним извиниться за то, что его щенок забрался в их цветник и сломал несколько астр. На похороны этого тихого, неприметного труженика пришли несколько соседей, человек десять с автобазы да трое родственников. По радио в этот день распевали веселые песни. Жизнь в Москве шла своим чередом…

…Возвращаясь после похорон Сталина домой, Шадрин чуть не проехал свою остановку. Он спрыгнул уже на ходу, когда трамвай, сворачивая на Майскую улицу, чугунно загрохотал, раскачиваясь в обе стороны.

Весна в этом году обещала быть бурной и ранней. Набрякшие обледенелые ветви берез раскачивались на легком ветерке. На стеклянно-льдистых заборах поблескивали блики уличных фонарей. Пахло талым снегом и щемящим дымком, плывущим откуда-то со стороны пруда. Над Сокольниками повисла пропитанная весенней свежестью тишина, которая изредка нарушалась звонками трамваев, идущих по Большой Оленьей. В небе светились холодные голубые звезды.

Перед тем как свернуть в тихий переулок, Дмитрий остановился и облегченно вздохнул полной грудью. «Почему? Почему мне легко? Неужели я хуже других — тех, кому эти траурные дни причинили столько горя? А если я не один такой? Интересно, что сейчас чувствовал бы Иван Багров?»

Дмитрий поднял голову и загляделся на Большую Медведицу. «Почему я в последние годы так редко замечал ее? Она такая же, какой была в детстве. Висит себе ковшом… Только там, в Сибири, она была с другой стороны. Или только кажется, что с другой? Сколько звезд! И словно перемигиваются между собой. А может, звезды подсмеиваются над Землей, которая сегодня в черно-красных полотнищах? Может быть, им смешно мирское горе маленьких доверчивых людей?»

Звезды, звезды!.. Кто разгадает ваш вещий язык, в котором скрыты тайны мироздания?..

Солнце еще не успело слизать холодную росу с подстриженной ярко-зеленой травки газонов, когда Растиславский и Лиля вышли из машины у аэровокзала.

Утро было солнечное, яркое. Вдали, в сизоватой дымке, просыпался Бухарест.

Пока ехали в машине — обмолвились лишь несколькими словами: шофер был русский, возил начальника Растиславского. Не складывался разговор и когда, сдав чемоданы, шли на посадку к взлетной полосе, где пассажиров ждал серебристый воздушный лайнер с красными звездами на крыльях и борту.

Тягостное молчание мучило Растиславского. Лиле было все равно. В душе ее перекипело и перегорело столько мук и страданий, что любые слова в эти минуты были бы далеким глухим эхом той грозовой бури, которая неслась через ее сердце почти полтора года.

Подходя к самолету, Растиславский тихо спросил:

— Когда думаешь вернуться?

Лиля долго молчала, потом ответила:

— А нужно ли возвращаться? Ведь мы, кажется, об этом уже говорили. Теперь, как видишь, все устраивается само собой.

Растиславский сделал несколько шагов по бетонной дорожке, посмотрел на часы и повернулся к Лиле:

— Я понимаю тебя. Сейчас этот разговор будет бессмысленным. Напиши обо всем из Москвы. Как решишь, так и будет. Сам я во всем окончательно запутался и очень устал. Я знаю, что виноват перед тобой, виноват на всю жизнь, но… ничего не могу изменить. Природа сильнее нас. — После некоторой паузы он спросил: — Как быть с твоими вещами? Выслать следом за тобой или ждать письма?

— Высылай сразу. Письмо придет не скоро.

Молоденькая стюардесса в форменной пилотке вышла на трап и позвала пассажиров.

— Прощай, — Лиля сделала шаг навстречу Растиславскому и ждала, что тот ее поцелует. В эту горестную минуту она хотела почувствовать хотя бы маленькую поддержку, хотя бы жест сострадания. Совсем немного тепла было нужно для Лили именно теперь, когда кругом чужие люди, когда под ногами чужая земля, а там, в Москве, может быть, уже смежил свои очи самый дорогой, самый родной человек.

Увидев в ресницах Лили слезы, Растиславский отвернулся. Только теперь он понял, что, теряя Лилю, он теряет гораздо больше, чем предполагал. Разве могла сравниться с ней своенравная дочь шефа, которая и любит-то эгоистически, как волчица… Веснушчатая, рыжеволосая толстуха с крутыми мощными плечами и бесцветно-водянистыми глазами.