Митчел Уилсон - Встреча на далеком меридиане

- Да, - согласился Гончаров. - И я сообразил это только позавчера вечером, когда сестра впервые привела ее ко мне домой.

Ник, пораженный, молча посмотрел на него. Впервые? Так, значит, никакого романа тут и нет? "Но ведь она называла вас Митей!" - чуть не сорвалось у него с языка, однако он вовремя остановился.

- Вы хотели что-то сказать? - проговорил Гончаров, внимательно наблюдавший за выражением его лица.

- Только то, что если все ваши приборы так оригинальны, то с моей стороны было бы даже оскорбительным продолжать выискивать изъяны.

- Ну, какое же тут оскорбление! - сказал Гончаров, чуть улыбнувшись. Если вы не найдете никаких изъянов... - Он замолчал, и это молчание заставило Ника бросить на него быстрый взгляд, - тогда нам придется искать причину наших разногласий в чем-то другом, - заключил Гончаров и улыбнулся пошире. - Видите, таким вот способом я думаю убедить вас, что ошибаюсь-то не я...

В этот день Ник дважды звонил Анни из института. В первый раз она согласилась встретиться с ним где-нибудь вечером, но, когда он позвонил вторично, она пригласила его к себе, сказала, что приготовит ужин. За эту неделю Ник виделся с ней всегда, когда она была свободна по вечерам. Квартира Анни была на улице Фурманова, в доме, который когда-то, десятки лет назад, принадлежал Союзу советских журналистов - тогда иностранным корреспондентам еще разрешалось жить в одном доме с работниками советских газет. И хотя Союз журналистов уже давно отказался от этого дома и советские писатели давно из него выехали, в двух квартирах все еще жили иностранцы. Остальные жильцы этого старого дома были русские, самых различных профессий.

Невзрачный подъезд и косые ступени здесь были так же запущены, как и в старых домах на Колумбус-авеню, куда Ник еще мальчиком заходил, бывало, к приятелям.

Когда он один шагал по арбатским переулкам или встречался на лестнице с жильцами дома, где жила Анни, Ник испытывал то же чувство, что и в тот вечер у Гончарова: словно он перешагнул через невидимую черту в иной образ жизни, - жизни, которую он в то же время продолжал по-прежнему наблюдать со стороны. Трудно было определить, какое место в ней занимает Анни. Когда они, идя вдвоем, сталкивались с теми, кто жил в ее доме, одни были приветливы, другие сдержанно вежливы, а некоторые просто смотрели мимо, словно не замечая их.

С теми, кто был настроен дружески, Анни была мила, любезна - снова такая, какой была тогда, когда в первый раз показывала Нику Москву; чувствовалось, что он стал для нее родным, этот город, который она понимает, на языке которого говорит, с которым делит прошлое. В такие моменты Ник обычно ждал, стоя ступенькой ниже, пока Анни, улыбаясь, вела недолгий разговор с одной из соседок. Они говорили слишком быстро, Нику трудно было их понять, он ловил какие-то обрывки - расспросы Анни о неведомых ему Алешах, Наташах или Сережах, на что соседка отвечала, что "все в порядке", либо, воздев руки, начинала вечную жалобу на девчонок-подростков: слишком много думают о мальчиках и слишком мало об уроках. Женщины перекидывались словами, вздыхали, улыбались, покачивали головой. А Ник скользил взглядом по тонкой талии Анни, по линии ее спины Анни всегда держалась очень прямо, - по мягким рыжим прядям волос на висках, где кожа была такой гладкой и прозрачной. Нежность и чувство обладания туманили ему голову, ему хотелось тут же прикоснуться к Анни, провести рукой по изгибу ее тела от талии до бедра.

Наедине с ним Анни была совсем другой, непохожей на ту, какой ему приходилось видеть ее раньше. Эта другая Анни появлялась только тогда, когда запирались все двери и каждый уголок был обшарен в поисках притаившейся опасности. Только тогда Анни могла быть счастлива. Она оживлялась, становилась разговорчивой, руки ее находились в непрерывном движении - легким поворотом запястья, раскрытием сжатых пальцев, мольбой вытянутых вперед ладоней она как будто каждый раз добавляла к своему смеху какое-то особое значение. Иной раз она вдруг, подойдя сзади, обвивала его шею руками или в притворной ярости начинала тянуть его зубами за мочку уха, приговаривая:

- Это все мое, слышишь? Только мое!

Потом внезапно, от какого-нибудь случайно вырвавшегося у Ника слова, вся застывала. Руки у нее медленно опускались, она взглядывала на него настороженно, подозрительно, недоверчиво, и вдруг возникала бурная ссора, причем Ник, хоть убей, не мог понять, что же он такое сказал, что могло так ее расстроить.