Митчел Уилсон - Встреча на далеком меридиане

Гончаров заговорил по-русски с низенькой женщиной и представил ей Ника.

- Доктор Реннет, американский физик, - сказал он и тут же обратился к Нику уже по-английски: - А это Вера Петровна, моя маленькая сестренка. - И при этом улыбнулся, чтобы Ник понял, что это просто давнишняя семейная шутка: Вера Петровна, по всей вероятности, была старше брата.

Ник и Вера Петровна поздоровались за руку, и Ник поймал себя на том, что отвешивает ей точно такой поклон, как и она ему, будто все вокруг побуждало его хотя бы внешне уподобиться окружающим.

- А это... - начал Гончаров, слегка улыбнувшись высокой темноволосой девушке, и в его улыбке мелькнули и нежность, и веселость, и желание защитить, и еще что-то более теплое, - это Валентина Евгеньевна, наша знаменитая Валя, о которой вы уже слышали.

- Знаменитая? - медленно, тоже по-английски повторила девушка, осторожно шевеля губами, словно касаясь чего-то непривычного. Ее удивленные брови еще больше приподнялись на бледном лбу. Тут она наконец спохватилась, что тарелки все еще у нее в руках, и поставила их на стол. Как это - знаменитая? - переспросила она, переводя взгляд с одного на другого. - И почему - знаменитая?

- Доктор Реннет на днях заходил к нам в институт, когда вас не было, и там ему рассказали о вас весьма лестные вещи, - объяснил Гончаров. - Ну, конечно, вы у нас знаменитая, чего уж там!

- Вот как? - Она наклонила голову с насмешливой любезностью и неожиданно рассмеялась. Зубы у нее были безупречные - белые, ровные. - Ну, если говорили хорошо, тогда это правда. - Она произнесла это медленно, потому что про себя переводила каждое слово с русского на английский. Ее манера говорить старательно и размеренно сообщала ей детскую ясность, нежность. Ей не хватало английских слов, и она колебалась, не зная, как сказать. - А если плохо говорили, не верьте им, - добавила она по-русски. - Вы ведь немного знаете русский, да? - Ник кивнул, и она продолжала: Мне было так досадно, что я не могла тогда прийти. Мне рассказывали, что было очень интересно. - На родном языке она говорили быстро и уверенно, поэтому для Ника в ней вдруг как бы оказались сразу два разных существа. И оба были вполне реальными. - У меня к вам масса вопросов, - заключила она.

- Пока никаких вопросов, прошу вас! - сказал Гончаров, подняв руку. Доктор Реннет, вероятно, и так до смерти от них устал. Я отлично знаю, каково ему. Уже на третий день моего пребывания в Америке я готов был бежать куда глаза глядят от одних и тех же вопросов. Сколько физиков в Советском Союзе? Должны ли вы обязательно быть членом коммунистической партии, если хотите стать физиком? Почему русским нравятся полные женщины? Будет ли война? Какие цены на одежду в Советском Союзе? Насколько велики родительские права при воспитании детей? Вы знаете, что больше всего восхитило меня в тот вечер, когда я был у вас дома? - обратился он к Нику. - Вы не задали мне ни одного вопроса.

- Насколько я помню, вопросы задавали вы, - сказал Ник.

- Совершенно верно. Это был первый представившийся мне в Америке случай, - шутливо огрызнулся Гончаров. - А сегодня никто, кроме доктора Реннета, не имеет права расспрашивать. Я беру вас под защиту.

Ник улыбнулся девушке - его разбирало любопытство. Какую роль играет она в жизни Гончарова и как должны сложиться отношения с женщиной, способной к таким неожиданным метаморфозам? Он позавидовал Гончарову.

- Очень мило с вашей стороны, что вы не даете меня в обиду, - сказал он ему. - Но, так и быть, сделаем исключение для "знаменитой" Вали.

- Ах, вот как? - удивился Гончаров. - В таком случае мое заявление теряет смысл. Ибо, предупреждаю вас, знаменитая наша Валя потопит вас в море вопросов. Она выспросит у вас все, что ей нужно, дай ей только начать. И про физику и про все, что хотите. Ну, пойдемте, я познакомлю вас с остальными.

В комнате, куда его ввели, было столько народу и шел такой громкий, многоголосый разговор, что Ник не мог воспринять все это сразу, и, однако, отдельные подробности с прежней необычайной ясностью откладывались в его сознании.

Он увидел и пианино, и ковер на стене в углу, где стояла тахта (заметил даже, что узор ковра почти совпадает с узором ткани на тахте), и сверкание массивного гранатового перстня на руке у сидевшей на тахте женщины, и мундштук из слоновой кости у мужчины рядом с ней. На стене, подле литографии Пикассо, Ник увидел летний пейзаж, написанный маслом и так мастерски, что; глядя на него, можно было почти ощущать жару, давящую тяжесть солнца на раскаленных скалах и затуманенную белесую голубизну моря.