Сергей Уткин - История болезни

– С чьим сыном, простите? – поинтересовался седовласый джентльмен пенсионного возраста.

– Михаила Сергеевича Горбачева – продекламировала Дама. – Его сын здесь в Большом Драматическом театре работает.

– Прошу прощения, – оживился джентльмен, – а сына не Игорь зовут?

– Для кого Игорь, а для кого Игорь Михайлович! – фыркнула Дама.

– Вообще-то, Игорь Олегович.

– Да вы...

– Игорь Олегович Горбачев, – повысил голос джентльмен, непочтительно перебивая Даму, – никак не может быть сыном Михаила Сергеевича, поскольку старше "отца" на четыре года. И, между прочим, он работает в театре имени Пушкина, а не в БДТ.

Из раскрытого рта Дамы раздалось какое-то шипение пополам с клекотом, будто дрались змея с разъяренной курицей. Боевая раскраска на лице дергалась и складывалась в совершенно невероятные комбинации. Затем кисель в костюме дробной рысью помчался к выходу.

Вслед за взрослой поликлиникой последовало мое первое попадание во взрослую больницу. Зимой восемьдесят четвертого года я загремел в больницу имени Урицкого, что на Фонтанке, в отделении нефрологии. Узнал я там много чего нового, в том числе услышал и такую историю:

было это в одном из пригородов Ленинграда. В местный штаб ДНД (если кто не помнит – добровольная народная дружина) поступил сигнал, что на одной даче установлен самогонный аппарат, хозяин самогон гонит. Пошли проверять, куда деваться? Постучались, дверь открывается, на пороге Василий Павлович Соловьев-Седой. Тот самый, что "Подмосковные вечера" написал. Мужики малость оробели, но отступать некуда, спрашивают: "Так и так, поступила телега, что у вас самогонный аппарат стоит". Василий Павлович виновато вздохнул: "Стоит аппарат, ребятки. У меня, ребятки, от магазинной водки изжога жуткая, вот я ее дома и перегоняю".

Аппарат отбирать не стали.

(Вместо предисловия)

Кто читал "Тополиную рубашку" Крапивина, наверняка помнит описание многоуровневых снов. Этой ночью в такой сон угодил я сам.

"Ленинец", цех 116. И – Юрий Викторович Парфенов... За своим верстаком, что-то мастерит. Я у другого верстака, ряда через три, болтаю с Олегом Ивановым, моим первым и единственным тренером по пинг-понгу. Время, видимо, ближе к обеду, потому что я в "низком старте" – готов мчаться в столовую, занимать место у раздачи. Наша обычная практика была: я занимал места на нас четверых, иначе сорока минут на обед не хватало, вперед пролезали орлы из "сто семнадцатого". Благо их двери аккурат напротив столовой, а нам с четвертого этажа еще спуститься надо было...

Юру (никогда не звал его по имени) вижу хорошо, он изредка поднимает голову – за моей спиной часы висят. И тут до меня доходит, что я давно в этом цехе не работаю, что Юра много лет как похоронен на Волковом кладбище и все это сон. И – просыпаюсь?

Опять "Ленинец", снова цех 116, только место другое: небольшой коридорчик рядом с моей бывшей кладовой. Бывшей, потому что я работаю в другом цехе... Мимо проходит тетя Лена Торлина, фрезеровщица. Глаза заплаканы. Я спрашиваю про Юру – неужели правда умер? Тетя Лена, сквозь плач, говорит, что Юра сам себя убил... Все это настолько дико, что я разом вспоминаю: ведь я много лет уже не работаю на "Ленинце"! И тетя Лена умерла задолго до Юрия Викторовича. Мне об этом сообщил наш бывший профсоюзный вожак Андронов, которого я в девяносто восьмом случайно встретил возле метро. И – просыпаюсь?

В своей квартире на проспекте Большевиков. Лежу в кровати, пытаюсь осмыслить увиденный сон, вспоминаю голос Юриной вдовы по телефону. Чтобы Юра мог пойти на самоубийство? Бред, дурацкий сон.

И тут меня окончательно будит кот. Я в своей квартире на улице Новоселов, где живу больше десяти лет. На часах половина седьмого и скоро меня должен разбудить выполняющий функции будильника телевизор...

До шестнадцати лет я, как и все нормальные дети, сперва мечтал стать космонавтом, потом знаменитым хоккеистом, после всерьез увлекся кукольным театром и надеялся поступить в театральный институт. Если бы мне тогда сказали, что вместо театрального я попаду в ПТУ и стану слесарем, то без преувеличения – я был бы в ужасе. Ну не годился я в слесари ни по характеру, ни по призванию, ни по здоровью. Какой я тогда был? В четырнадцать лет мне никто не давал больше двенадцати. Вечно болеющий, худющий до прозрачности, с маленькими "музыкальными" руками. Этими руками на скрипке пиликать, а не молоток держать! До середины пятого класса я на уроки труда попадал раза три, не больше. И все три раза в столярку. Если по дереву я еще хоть что-то сделать мог, то как работать с железом вообще не понимал. Но рано или поздно свидание со слесарной мастерской должно было случиться. В один прекрасный день, после очередного ОРВИ, я попал в совершенно незнакомую для меня атмосферу – железные верстаки, незнакомые инструменты, трудовик чего-то непонятное бормочет... К счастью, сосед по верстаку перевел задание на русский – взять квадратный лист металла, разметить и просверлить четыре отверстия согласно схеме на доске.