Торгни Линдгрен - Вирсавия

Я не накажу Амнона. Я не в силах этого сделать. Господи, молю Тебя, не наказывай его!

Лишь Тебе пристало наказать его. Господи, убей его гневом Твоим, если нет иного выхода!

Приклони небеса Твои и сойди; коснись гор, и воздыбятся! Избавь меня и спаси меня от вод многих!

И Авессалому не положено наказывать его за то, что обесчестил он Фамарь. Авессалом — наказующий. В его жизни нет даже самой малой лжи, нет обмана, он никогда не колеблется. Надобно мне запомнить: принужден я запретить Авессалому поднимать меч на Амнона!

Вирсавия к трапезе не придет, она велела сказать, что останется в своих покоях, от печали по Фамари, от печали по Амнону, от печали по Авессалому. Она останется с Соломоном.

Соломон упрашивал меня подарить ему носилки из дерева ситтим и слоновой кости.

Нет, я не смеюсь. Этот жуткий звук, который ты, увы, толкуешь столь превратно, возникает у меня внутри, горло мое сводит судорогой от безутешности и бессилия, язык мой трепещет от сознания всех противоречий, которые невозможно соединить и которые все же непрерывно соединяются, ибо Господь без устали сплетает и сплавляет их между собой. Прошу тебя, забудь об этом!

Мне должно обратить ненависть мою к Амнону в кротость. Должно простить ему. Ведь он просто совершил мое деяние. Это я в нем обидел Фамарь. Ах, как ненавижу я моего перворожденного, любимого сына! Как омрачают душу мою ненависть и любовь!

Господи, пошли молнии Твои во мрак любви и ненависти и развей его!

Нечистую Фамарь я отныне видеть не желаю. Я должен сказать душе моей: она умерла. Окаменело сердце в моей груди, я горюю о ней, будто она самое дорогое мое дитя. Она и есть самое дорогое мое дитя.

Когда наступит ночь, я буду спать на земле, как зверь или как бедный отрок-пастух. Я — пастух, потерявший драгоценнейшего из ягнят моих.

Да будут сыновья наши, как разросшиеся растения в их молодости; дочери наши — как искусно изваянные столпы в чертогах. Да будут житницы наши полны, обильны всяким хлебом, да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на пажитях наших до самой пустыни; да будут волы наши изнемогать под своею поклажею;

да не будет ни расхищения, ни пропажи,

ни воплей на улицах наших.

Блажен народ,

у которого Господь есть Бог!

Да, писец, поистине сложилась у меня песнь.

Стрелять из лука научил Вирсавию Авессалом. Он натянул львиную шкуру между двух столпов во дворе позади дома своего, бывало, Нафан или Мемфивосфей тайком пробирались туда, чтобы посмотреть на них, Мемфивосфей сидел в носилках, которые на самом деле принадлежали Вирсавии, и оба спрашивали себя, зачем она упражняется в этом бесполезном искусстве.

Авессалом стоял позади и короткими возгласами руководил ее: левую ногу чуть больше вперед! выше локоть! откинь голову назад! на тетиве только два пальца! нет, держи лук вровень с глазами! — он никогда не спрашивал, для чего понадобились ей эти уроки, по его приказу она долгими часами неподвижно стояла с натянутым луком, чтобы преодолеть дрожь в руках. Он и лук ей подарил, деревянный, оплетенный кручеными льняными шнурами, с тетивою из сдвоенных бараньих жил, стрелы же были из тростника, с бронзовыми наконечниками.

Но когда Фамарь пришла в дом Авессалома, а сама она и Шевания подробно рассказали ему все об Амноне, на первое утро после того он не помогал ей упражняться, нет, тогда он сам стал на место стрельца, Вирсавия же в изумлении наблюдала, как пускает он стрелу за стрелою в глаз натянутой львиной шкуры, и ни одна не прошла мимо цели, и Вирсавия очень хорошо знала, в чей глаз он метил на самом деле, чью пустую кожу мысленно видел пред собою.

Лев? — думала Вирсавия. Это бы должен быть осел.

Нет, Амнон не лев. Авессалом.

А потом, когда он десять раз опустошил свой колчан, и настрелялся досыта, и перекинул лук через плечо, она спросила:

Когда ты это сделаешь?

И он отвечал:

Я никогда не спешу. И сделаю это в надлежащее время.

Пред Давидом имя Фамари не упоминали никогда. Зато Амнона упоминали постоянно, ведь он по-прежнему был в помыслах царя живым и сущим, но вход в царский дом был ему заказан, на трапезы его более не звали, и в скинию Господню он с царем теперь уже не ходил. Фамарь уничтожилась, он же сохранил свое имя.

В кладовой Авессаломова дома, где Фамарь с тех пор жила, родила она сына, зачатого Амноном. Но Авессалом велел немедля отослать младенца прочь, и имени ему не нарекли, ибо должно ему вовеки пребывать нечистым, даже обрезания он не получил; по приказу Авессалома один из слуг ночью отнес ребенка в долину сынов Енномовых и подарил Молоху, ночной ипостаси образа Господня, пожирателю детей, во мраке от Бога не оставалось ничего иного, кроме гнева Его и хищности, да, сын Фамари никогда не принадлежал к живущим.