Торгни Линдгрен - Вирсавия

Разгневался на это Давид и сказал:

Я сражусь с Голиафом и одержу над ним победу. Когда я пас овец и, бывало, приходил лев или медведь и уносил овцу из стада, то я умерщвлял его. Да-да, я брал льва за космы и поражал его. Мне ли бояться необрезанного филистимлянина?

И надели на Давида одежды и броню царя Саула, но были они слишком тяжелые и волоклись по земле, так что он лишь с трудом мог ходить.

Нет, сказал он, я пастух и как пастух встречу этого языческого барана!

И взял он свою пращу и посох, который тоже был пращою, и выступил против Голиафа.

А Голиаф закричал:

Что, ты идешь на меня с палкою? разве я собака?

И когда выкрикнул он эти слова, все войско израильское испугалось и отпрянуло на семь шагов.

Давид же взял из сумки своей камень и бросил из пращи, бросил за сорок шагов, и поразил исполина в лоб, так что камень вонзился в лоб его, и он замертво упал лицом на землю.

Тогда Давид подбежал, и убил его совсем, и схватил за бороду, и отсек ему голову, и филистимляне побежали.

И три брата Давидовы взяли голову Голиафа за волоса, и отнесли к царю Саулу, и положили у ног его.

Давид сохранил у себя меч и шлем филистимлянина, шлем находится теперь у прачек, они стирают в нем простыни.

А мужи израильские и иудейские, когда увидели, что исполин Голиаф мертв, поднялись, и воскликнули, и гнали филистимлян до ворот Аккарона, Аккарон — это столица филистимская на границе с Иудеей, в горах.

Семь локтей ростом?

Вправду ли мог быть такой человек?

И копье как столп в царском доме? Не сподручнее ли было бы великану, если великаны существуют, бросать совершенно обыкновенное копье, ведь он мог бросить его с силою десяти обычных мужей?

И пращу Давидову он бы непременно должен был распознать, верно? Даже филистимский исполин не может быть столь несведущим, что не распознает пастушью пращу и не ведает, что она сражает огромных хищных зверей!

И почему он даже щит свой не поднял?

Неужели у необрезанного мужа и вправду меньше хитрости и осмотрительности?

Когда царь Давид первый раз рассказывал мне о Голиафе, я преисполнилась ужасом и гордостью. Второй раз я слушала с большим вниманием, ведь я знала уже конец этой повести, и думала:

Слова совершенно те же, только размеры немножко приросли, там на четверть, тут на палец.

Потом-то я сообразила, в чем дело: от царственности Давидовой все рядом с ним прирастает, даже повести, его величие не попускает, чтобы все оставалось таким, каково оно было.

Может статься, Голиаф и был высок ростом. Но все же был он совершенно обыкновенный человек, ведь меч его отковали спустя много времени после его смерти, дабы подкрепить слух об исполинском его росте. И был Голиаф грузен и неуклюж, Давид сразил его камнем из пращи с близкого расстояния и сделал это очень ловко. Но это вовсе не чудо Господне, а подвиг пастуха из колена Вениаминова, и только, деяние, каковое было Давиду вполне по силам.

Вот так я часто думаю теперь о Голиафе, ужасном исполине из Гефа.

Авесалом напал бы на него с мечом. Быть может, сразил бы, быть может, нет.

Последний раз упражнялась Вирсавия с луком своим у Авессалома. Теперь она могла пробить двойную кожу с расстояния в тридцать шагов, руки ее и пальцы более не дрожали, когда она стреляла, и она перестала зажмуриваться в тот миг, когда отпускала тетиву.

Был день накануне стрижения овец; они говорили об Амноне, и она сказала:

Вот уж два года миновало.

Авессалом, однако, не сказал ничего.

Я не понимаю твоего терпения, продолжала она. Терпение может перейти в забвение.

Но он молчал.

А забвение переходит в прощение. Скоро ты станешь угощать его за твоим столом.

Но он как бы не слышал.

Плоть на Фамари пропадает. Она ходит в твоем доме как тень, Авессалом. Помнишь ли ты, как вожделенна она была и красива? Сестра твоя Фамарь?

И она помолчала в ожидании ответа, а лук в ее руках был натянут для выстрела.

Нельзя просто ждать случая, Авессалом! Мы сами должны создать случай, который нам нужен!

Подними плечи! — сказал он. И лук выше на пядь!

Тут Вирсавия пустила стрелу, и полетела стрела со свистом, и пробила глаз львиной шкуры.

Потом она опустила лук, и тогда только руки ее и пальцы задрожали, и она зажмурилась.

Авессалом.

Он ничего не сказал, но она чувствовала теплоту его тела, он, избранный, стоял позади нее, так близко, что она ощущала его дыхание и жар его взгляда, а когда в ворота повеял легкий ветерок, она услышала, как тяжелые волоса Авессалома заколебались, зашелестели, она чуяла запах его кожи и потного пояса на чреслах.