Генрих Белль - Глазами клоуна

Пока в заведении Лео соблаговолили подойти к телефону, прошла целая вечность; я уже начал было поносить "поповскую расхлябанность" соответствующими моему настроению бранными словесами, пробормотал даже: "Сукины дети!", как вдруг кто-то снял трубку и произнес на редкость сиплым голосом:

- Слушаю.

Какое разочарование. А я-то думал услышать медоточивый голос монашенки и почувствовать запах жидкого кофе и черствой сдобы; вместо этого со мной заговорил какой-то хрипун, от которого так сильно несло свининой и капустой, что я закашлялся.

- Извините, - с трудом произнес я, - не могли бы вы позвать к телефону студента богословия Лео Шнира?

- Кто это говорит?

- Шнир, - ответил я. Наверное, это было выше его разумения. Он долго молчал, я опять закашлялся, подавил кашель и сказал:

- Говорю по буквам: школа, небеса, Ида, Рихард.

- Что это означает? - спросил он после долгой паузы, и в его голосе мне послышалось то же отчаяние, какое испытывал я. Может быть, они приставили к телефону добродушного старичка профессора с трубкой в зубах? Я быстро наскреб в памяти несколько латинских слов и смиренно сказал:

- Sum frater leonis [я брат Льва (лат.)].

Я подумал, что поступаю некрасиво: ведь многие люди, которые, видимо, испытывают потребность поговорить с кем-либо из питомцев этого заведения, не знают ни слова по-латыни.

Как ни странно, мой собеседник захихикал и сказал:

- Frater tuus est in refectorio [твой брат пребывает в трапезной (лат.)], он ест, - повторил старик громче, - господа сейчас ужинают, а во время еды их нельзя беспокоить.

- Дело очень срочное, - сказал я.

- Смертельный случай? - спросил он.

- Нет, - ответил я, - почти смертельный.

- Стало быть, тяжелые увечья?

- Нет, - сказал я, - внутренние увечья.

- Вот оно что, - заметил он, и его голос смягчился, - внутреннее кровоизлияние.

- Нет, - сказал я, - душевная травма. Чисто душевная.

По-видимому, слово "душевная" было ему незнакомо: наступило ледяное молчание.

- Боже мой, - начал я снова. - Что тут непонятного? Ведь человек состоит из тела и души.

Он что-то пробурчал, казалось, выражая сомнение в правильности этого тезиса, а потом между двумя затяжками просипел:

- Августин... Бонавентура... Кузанус - вы вступили на ложный путь.

- Душа, - сказал я упрямо, - передайте, пожалуйста, господину Шниру, что душа его брата в опасности, и пусть он сразу же после еды позвонит ему.

- Душа, брат, опасность, - повторил он безучастно. С тем же успехом он мог бы сказать: мусор, моча, молоко. Вся эта история начала меня забавлять: как-никак в этой семинарии готовили людей, призванных врачевать души; хоть раз он должен был услышать слово "душа".

- Дело очень, очень срочное, - сказал я.

Он ничего не ответил, кроме "гм", "гм"; казалось, ему было совершенно невдомек, каким образом дело, связанное с душой, может быть срочным.

- Я передам, - сказал он. - Что вы там говорили о школе?

- Ничего, - ответил я, - ровным счетом ничего. Школа здесь совершенно не при чем. Я употребил это слово, чтобы разобрать по буквам свою фамилию.

- Вы думаете, в школах теперь разбирают слова по буквам? Вы правда так думаете? - Он очень оживился, видимо, я наступил на его любимую мозоль. Сейчас слишком миндальничают, - закричал он, - слишком миндальничают!

- Конечно, - заметил я, - в школах надо почаще пороть.

- Не правда ли? - воскликнул он.

- Безусловно, - сказал я, - особенно учителей надо пороть чаще. Вы еще не раздумали передать брату, что я звонил?

- Все уже записано - срочное душевное дело. Школьная история. А теперь, юный друг, позвольте мне на правах старшего дать вам добрый совет.

- Пожалуйста, - согласился я.

- Отриньте Августина: искусно преподанный субъективизм - это еще далеко не богословие; он приносит вред молодым умам. Поверхностная болтовня с примесью диалектики. Вы не обижаетесь на мои советы?

- Да нет же, - сказал я, - не медля ни секунды я брошу в огонь своего Августина.

- Правильно, - сказал он, ликуя. - В огонь его! Да благословит вас господь.

Я хотел было сказать "спасибо", но "спасибо" здесь казалось мне не к месту, поэтому я просто положил трубку и вытер пот. Я очень чувствителен ко всяким запахам; бьющий в нос запах капусты напряг до предела мою вегетативную нервную систему. Я стал думать о нравах церковников: очень мило, конечно, что в их заведении такой вот старикан может чувствовать себя полезным, но нельзя же, в самом деле, сажать у телефона - именно у телефона - глухого и вздорного хрипуна. Запах капусты запомнился мне еще с интернатских времен. Один из патеров объяснил нам как-то, что капуста считается пищей, обуздывающей чувственность. Самая мысль о том, что мою чувственность или чувственность любого другого человека будут специально обуздывать, кажется мне отвратительной. Как видно, в этих семинариях день и ночь только и думают, что о "вожделении плоти"; где-нибудь на кухне у них, наверное, сидит монашка, которая составляет меню, а после обсуждает его с ректором; оба они усаживаются друг против друга и, старательно избегая в разговоре слова чувственность, при каждом записанном на бумажке блюде прикидывают: это блюдо обуздывает чувственность, это - возбуждает. Для меня такая сцена - верх непристойности, так же, впрочем, как и проклятый многочасовой футбол в интернате; все мы прекрасно знали, что игра в футбол должна утомить нас, чтобы мы не думали о девушках, из-за этого футбол стал мне противен, а когда я думаю, что мой брат Лео обязан есть капусту, дабы обуздывать свою чувственность, то испытываю острое желание отправиться в сие заведение и облить всю их капусту соляной кислотой. Этим юношам достаточно трудно и без капусты; нелегко, наверное, изо дня в день провозглашать нечто непонятное - воскресение из мертвых и вечное блаженство. Нелегко, наверное, усердно обрабатывать виноградники господа бога и убеждаться, что там чертовски мало всходит. Мне объяснил это Генрих Белен, который так участливо отнесся к нам, когда у Марии был выкидыш. В разговоре со мной он называл себя "простым чернорабочим в виноградниках господа бога, как по моральному состоянию, так и по заработкам".