Стефан Хвин - Гувернантка

По вечерам он навещал знакомых инженеров в Лангфуре, беседовал, — как говорили, «с прирожденной безмятежностью», — с их красивыми женами и дочерями, которые обожали слушать его рассказы о Вене, Франкфурте и Берлине, ходил в театр на спектакли труппы Фриста, которая как раз приехала из Кенигсберга, однако редко — хотя, как он себя убеждал, былое давно уже в нем «улеглось», — бродя по городу, заглядывал на красивую улицу Фрауэнгассе.

Родители появлялись летом, располагались в комнатах на втором этаже, потом уезжали обратно в Варшаву, и этот ритм приездов и отъездов красил его жизнь. Несколько раз ему доставили приятную неожиданность визиты Анджея, который любил приезжать на Ронштрассе, поскольку в памяти у него сохранились самые лучшие воспоминания о своем первом пребывании на море.

Город над заливом между тем с каждым месяцем менялся. Польских почтальонов на улицах избивали юнцы, топтавшие подкованными сапогами разлетавшиеся по тротуару письма из Польши. Кого-то вышвырнули из трамвая, пересекавшего Хольцмаркт. Верховный комиссар Лиги Наций забрасывал Женеву срочными депешами. В подвалах польского почтамта запасали оружие.

В конце августа, когда в городе начались серьезные беспорядки, Александр получил заказ на новый kurhaus для Broesen [69] Брёзен (сейчас Бжезно) — район Гданьска. , который очень его увлек, так как у него родилось несколько интересных идей. Он много работал в кабинете наверху, а во второй половине дня, поглядывая вниз, где садовник Верфель косил траву и большим сачком вылавливал ряску из пруда, писал с большим опозданием письма в Варшаву.

Тридцатого августа около полуночи кто-то предупредил его, что может случиться, если он не поспешит уехать. Впоследствии говорили, что это был старик Верфель. Назавтра в сумерки видели, как Александр с маленьким чемоданчиком, в котором, вероятно, были никелированные инструменты для вычерчивания линий и дуг на больших листах бумаги фирмы Розенблат, входит в сереющий за садом лес и, миновав заросли дрока, исчезает за высокими стволами, направляясь по откосу в сторону железнодорожной насыпи между буковых холмов, что ведет на юг, к недалекой границе с Польшей.

Стекла в окнах дома на Ронштрассе задрожали, едва рассвело. Немецкий линкор, который вошел в портовый канал в конце августа, обстреливал солдат, оборонявших укрепленный полуостров у входа в порт, самолеты с крестами на крыльях пролетали низко над Alte Oliva, скользя по ясному небу к черной туче пожара, накрывшей огромной тенью воду залива, из домов выволакивали людей и везли на расстрел, войска шли по улицам, эхо мощных взрывов отражалось от гладкой поверхности неба, однако колонны бронированных машин и солдат в походных мундирах, движущиеся по городу на восток, будто стороной обходили дичающий сад в дальнем предместье, где за колючей живой изгородью из кустов терна, ежевики и боярышника, жасмина, шиповника и елей прятался старый дом с прусским антаблементом, отступивший в лес, подальше от брусчатой мостовой Ронштрассе.

Дни стояли теплые и солнечные. Около полудня, когда солнце поднималось над буковыми холмами, садовник Верфель в черной путейской шинели с потускневшей императорской позолотой на воротнике открывал ржавеющие ворота, нагнувшись, старательно срезал серпом траву на дорожке, ножницами подравнивал ветки самшита, но после того, как однажды холодным вечером неизвестные насмерть забили его палками во дворе перед флигелем, среди дикой зелени начали появляться и заползать под веранду свежие ростки крапивы, чертополоха и лопухов.

Хватило дюжины дождливых дней, чтобы на ступеньках крыльца и на цементных бордюрах газонов по обеим сторонам от двери показался свежий мох, поблескивающий, как светло-зеленый иней. Мокрые от росы латунные дверные ручки, которых больше не начищали мелом, угасали под едва заметным налетом патины. Когда ночами стало холодать, по каменным подоконникам побежали тоненькие извивы трещин.

Дом, будто влажной черно-зеленой паутиной, медленно обрастал диким виноградом. После ветреных ночей ветки согнувшихся сосен, тяжелые от росы, сметали цементные столбики с перил балкона. Дорожки зарастали буйной травой, которую никто не косил. Долгими дождливыми неделями особняк с прусским антаблементом, прежде сверкавший известковой белизной стен в просветах между стволами буков, превращался в заброшенное, ветшающее строение, отгороженное от города крапивой и чертополохом. Подъездная аллея с двумя гранитными шарами слева и справа от усыпанной гравием дороги утонула в зарослях дрока.