Джуд Морган - Тень скорби

Он вздыхает, открывает крышку фортепьяно, нажимает пальцем на клавишу, кивает.

— Портретная живопись, студия — разве это не…

— Нет. — Он закрывает крышку фортепьяно с леденящей аккуратностью, и по ушам почему-то бьет больнее, чем если бы инструмент захлопнули в сердцах. — Возможно, пришла пора сменить тему. Эмили писала тебе на этой неделе?

Шарлотта деловито занимает себя открыванием шкатулки для письма, зная, что Брэнуэллу не хочется, чтобы она сейчас на него смотрела.

— Нет… Нет, из того, что она говорила в прошлом письме, боюсь, у нее просто нет времени. Три учительницы и такая большая школа — правда, не знаю, как она справляется в Ло-Хилле. Разве не заметил, какой она была на Рождество? Такая худая, неразговорчивая, почти ни слова не проронила…

— О, худоба и молчаливость — отличительные черты Эмили, — оживившись, замечает Брэнуэлл, обращая к сестре посвежевшее лицо.

Шарлотте оно не нравится.

— Это всего лишь игра слов.

— Конечно, но для чего же еще нужны слова? Шарлотта, — его голос внезапно становится жестче, — разве нет в тебе ни капли веры? О, я не имею в виду такую веру, хотя на этот счет у меня свои подозрения. Я говорю о вере в то, на что мы способны, кем мы можем стать. Зачем тогда тебе виделся дом у моря, кресла и все такое, если этому не суждено сбыться? Ты ведь видела его ясно, как день, — я помню, ты рассказывала нам об этом. А вещь, которая однажды существовала, не может, в силу своей природы, прекратить существование, ибо ничто в природе не может быть уничтожено. Позиция Шелли [43] Шелли Перси Биш (1792–1822), английский поэт-романтик. ( Примеч. ред. ) , а он был атеистом. Так что…

— Дом у моря существовал только как понятие, Брэнуэлл. Это разные вещи, и ты понимаешь, о чем я. И потом, в те времена мы были детьми.

— В этом нет ничего дурного.

Шарлотта вынимает перо и нож и принимается точить.

— Разве? Иногда мне кажется, что мы были слишком счастливы в детстве.

Брэнуэлл, оседлав табурет у фортепьяно, с вызовом взирает на сестру.

— Счастливы… Хм. Потеряли мать, а потом были Мария, Элизабет…

— Я говорю не про обстоятельства. Я говорю о том, что мы делали, несмотря на них. Или, быть может, из-за них, не знаю. Но большинство детей, безусловно, хотят поскорее расстаться с детством. Силятся от него освободиться. А нам все это нравилось. Это было чудесно, и, честно говоря, я бы вернулась в него завтра же, приняв все сопутствующие обстоятельства. И это само по себе не может быть правильным.

— Значит, ты бы предпочла, чтобы все было наоборот? Никакого нижнего мира? Никаких записей?

— Они необязательно идут рука об руку.

— Хм. Я подумал как раз об этом, когда читал твою новую историю. — Он указывает на шкатулку для письма. — Рассказ об Элизабет Гастингс. Весьма необычно…

— Я не показывала тебе этого.

— Нет. Я просто его прочел. А когда это нам требовалось разрешение? О, это настоящая история в самом полном и высоком смысле слова, ручаюсь, но… в общем, она всего-навсего обычная маленькая мисс, которую можно встретить на Хай-стрит в Китли. Совсем не похожа на обитательницу Ангрии.

— Знаю. Иначе я не вынесла бы написания.

— Забавно, не правда ли, — произносит вдруг Брэнуэлл, наблюдая за Шарлоттой, — что мы перестали ладить, как прежде?

Она не в силах скрыть шок.

— О чем ты говоришь?

— Ну, мы, разумеется, по-прежнему готовы умереть друг за друга. Но теперь появилась некая обратная тяга… Помнишь, как ты достигла возраста, когда нужно целовать тетушку? И в каком-то смысле, да-да, тебе хотелось этого, ведь это же тетушка и это правильно. Но едва губы касались щеки, все твое тело начинало рваться в другую сторону…

Вспоминая, Шарлотта печально улыбается.

— Вероятно, мы слишком хорошо друг друга понимаем.

— Знаешь, Шарлотта, мое сердце никогда не принадлежало портретной живописи, удушливо механической, если отдашь ей некоторое время. На самом деле мне повезло: я разглядел, что иду неверной дорогой прежде, чем зашел по ней слишком далеко. Я добьюсь успеха на другом пути. Вот увидишь. И прости за… за эту чушь насчет замужества. Зачем тебе вообще муж? Любой, кто не дотягивает до гомеровского героя, станет только лишней обузой.

Что же, неплохая попытка, нужно отдать ему должное. Кроме того, это помогает ей вдруг осознать, что если она когда-нибудь и выйдет замуж, то за такого человека, как Брэнуэлл; чтобы даже боль от ссор замыкалась на самой себе, а это не страшнее, чем прикусить собственный язык. В любом случае все это, напоминает себе Шарлотта, столь же отдаленно и фантастично, как Вердополис и Ангрия. Думать нужно только о настоящем.