Джуд Морган - Тень скорби

Поездки в Лондон: Шарлотта не могла не думать и не сравнивать их с вихрями и грозами того уик-энда, когда они с Энн впервые бросили вызов неприступному офису «Смит, Элдер и Ко». Это было захватывающим, но и пугающим; чем-то, что нужно преодолеть, вылазкой из убежища. Теперь убежища не осталось. Нору разрыли и перекопали, все выровнялось. В каком-то смысле это значило, что мужество — единственный путь. («Мужайся, Шарлотта. Будь мужественной», — последнее, что сказала ей Энн.)

Уильям Мейкпис Теккерей, могучий лев. В первый свой визит Шарлотта имела возможность посмотреть с почтительного расстояния, как он кормится, — на ужине у Смитов, с последующим коротким знакомством и пожиманием лапы: слишком много людей, слишком много робости с ее стороны для большего. Во второй раз он нанес утренний визит, и Шарлотта была чуть лучше подготовлена.

— В этот момент, мисс Бронте, я должен бы открыть, что с самого начала знал, что Каррер Белл — женщина, женщина из Йоркшира, из семьи священника; одним словом, показать себя самым настоящим ярмарочным предсказателем. Ничего подобного, увы. На самом деле, когда наш друг дал мне «Джен Эйр», я подумал только, что имею дело с мастером или, если хотите, мастерицей нашего бедного, терпящего дурное обращение английского языка. Так много авторов нынче загоняют его до полусмерти — или же позволяют старой кляче брести по обочинам, куда глаза глядят.

Теккерей был огромным, тяжелым, громогласным мужчиной в очках, курносое лицо которого всегда тянулось вверх, как будто он собирался чихнуть. Иногда казалось, что он чихает на смешную ценность мира, а иногда на себя самого.

— Вы смущаете меня этой похвалой, сударь, — пролепетала Шарлотта. В ее скромности не было ничего показного. Она находилась в присутствии божества. — Вы, кто пишет с таким… с таким изяществом, непринужденностью, легкостью, обладаете качествами, которые мне не подвластны…

— С легкостью, говорите. Это потому, что, когда я сажусь писать, голову редко отягощает какая-нибудь мысль, кроме той, как оплатить счета виноторговцев.

— О, знаю, материальный мир беспардонно отрывает от творчества, — особенно когда от тебя зависит семья.

— Напротив, мисс Бронте, материальный мир является для меня важнейшим стимулом. Когда я сажусь за стол, вздыхаю, чешу в затылке и призываю муз, этих нерадивых ведьмочек, в поисках вдохновения, у меня не всегда получается. Но стоит только заглянуть в банковскую книжку, и я тут же чувствую себя вдохновленным как никогда.

Теккерей оглушительно рассмеялся. Какой-то суровый у него был смех, будто на самом его дне лежала угроза слушателю, который не захочет присоединиться к веселью.

— Вы говорили об английских авторах. Что вы думаете по поводу новых французских романов? В них такая же пресность — потребность в силе?

— О, француз — это пресыщенное, циничное создание, — сказал Теккерей, занимая, подобно караульному, позицию у камина и подгибая мощные ноги. — Дайте ему перо в руки, и он станет либо чувственным, либо фривольным. Вы вообще знаете Францию, мисс Бронте?

— Нет. Я была в Европе, но в Брюсселе.

— О, я знаю Брюссель — очаровательная игрушечная столица, не правда ли? Бельгийцы так гордятся своим маленьким шахматным королевством, что невозможно сдержать улыбки. Париж — вот истинный дух Европы, хотя он и отдает чесноком и тухлым мясом…

Медвежьи руки Теккерея, казалось, сметали все, что Шарлотта всегда считала важным, а его речь была сплошь тараторящей и торопливой, как будто он ни на чем не хотел подолгу задерживаться — чтобы, не дай бог, не вглядеться слишком глубоко? И в то же время в его книгах было столько мысли, хотя, безусловно, он был излишне падок на сентиментальность.

— Лондон, если брать в общем и целом, это принц городов. Весь мир смотрит на него, пусть даже со злобой и завистью. Вы бы не жили в каком-то другом городе, верно, Смит?

— Будучи издателем, я лишен выбора.

— Как раз это мне и нравится в Лондоне, — сказала Шарлотта, — не общество, но преданность этого места искусству и литературе.

— Боже мой, литературе, да? Нам нужно сторониться деловых разговоров, мисс Бронте, — прогремел Теккерей. — Иначе наш друг издатель будет с тревогой вслушиваться, не хотим ли мы вступить в сговор и пойти против него, — как ваши бастующие ткачи на севере, поджигающие фабрику или ее владельца: что ярче вспыхнет, верно?

Фимиам обожествления развеялся, и Шарлотта взглянула на Теккерея как на равного, с любопытством. Может, в нем говорят натянутые нервы? Хотя вовсе не скажешь, что ему здесь неуютно. Перед ней человек, познавший великие скорби (его бедная сумасшедшая жена), но, тем не менее, кажется, что он прогуливается по миру, как по огромному увеселительному парку. Вероятно, в этом и кроется секрет. Отметаешь медвежьей лапой скорби, топчешь их сияющими ботинками, отрекаешься от них жестким, звенящим смехом. Судя по всему, это лучше, чем прижимать их к груди. В конце концов, папа однажды назвал ее самоедкой.