Исаак Зингер - Враги, История любви

Герман понимал, что она страстно хочет иметь успех на вечеринке, хочет затмить всех других женщин своей элегантностью, своей внешностью. С самого начала он знал, что она, несмотря на все свои сомнения, в конце концов решится идти. У Маши все превращалось в драму.

Неожиданно батарея зашипела - котел починили. Дым дополз в квартиру , и Шифра Пуа закричала, что пьяный дворник наверняка спалит дом; им придется бежать из квартиры па мороз. Пахло гарью и угольным газом. Маша пустила в ванну горячую воду. Она делала все разом: готовила себе ванну и пела песни на иврите, идиш, польском и немецком. Она с удивительной быстротой превратила старое платье в новое, нашла подходящие к платью туфли на высоком каблуке и столу[8], которую кто-то подарил ей в Германии.

Вечером снег перестал, но задул ледяной ветер. Улицы на востоке Бронкса выглядели как улицы в Москве или в Куйбышеве.

Шифра Пуа, которая не одобряла всю эту затею, бормотала что-то о евреях, которые после массового уничтожения не имеют права ходить на вечеринки, но восхищалась Машиной внешностью и давала советы. В этой суете Маша забывала есть, и ее мать варила для нес и для Германа рис на молоке. Жена рабби позвонила Маше и объяснила, как им добраться до верхних Семидесятых улиц; до Вест-Энд авеню, где они живут. Шифра Пуа потребовала, чтобы Маша надела свитер и теплое трико, но Маша и слышать об этом не хотела. Каждое несколько минут она отхлебывала из бутылки коньяка.

Было уже поздно, когда Герман и Маша вышли из дома. Снежный ветер схватил его за плечи и сорвал шляпу с головы; он успел поймать ее в воздухе. Когда Маша попыталась пробиться сквозь сугроб, ее вечернее платье затрепетало и надулось, как шар. Глубокий снег ухватил один из ее сапогов, и ее чулки промокли. Ее старательно причесанные волосы, лишь отчасти защищенные шляпой, побелели от снега, как будто она вдруг постарела. Одной рукой она держала шляпу, другой пыталась удержать платье. Она что-то крикнула Герману, но ветер срывал и уносил слова с губ.

Дорога к станции городской железной дороги, которая обычно занимала несколько минут, теперь превратилась в целое путешествие. Когда они наконец пришли, оказалось, что поезд только что ушел. Кассир, сидевший в отапливаемой маленькой печкой кабинке, сказал им, что поезда застревают на засыпанных снегом путях и что нельзя сказать, когда будет следующий. Маша дрожала и прыгала на месте, стараясь согреть ноги. Она была бледной и выглядела больной.

Прошло пятнадцать минут, а поезд все не приходил. Толпа ждущих становилась все больше: мужчины в резиновых сапогах, галошах и со свертками под мышкой; женщины в толстых пиджаках и с платками на голове. Каждое лицо на свой собственный лад выражало тупость, жадность или страх. Низкие лбы, безутешные взгляды, широкие носы с большими ноздрями, прямоугольные подбородки, толстые груди и широкие бедра противоречили всем представлениям об Утопии. Котел эволюции еще кипел. Один-единственный вопль мог бы вызвать здесь восстание. Соответствующая пропаганда, и толпа приступила бы к охоте на людей.

Раздался свисток, и у перрона затормозил поезд. Вагоны были наполовину пусты. Окна замерзли. В вагонах было холодно, и в черной, мокрой грязи на полу лежали смятые, грязные газеты и жевательная резинка. "Может ли быть что-то более уродливое, чем этот поезд?", - спросил себя Герман. Какое здесь все скучное! Как будто кто-то умышленно, по приказу, создавал все это именно таким. Какой-то алкоголик начал говорить речь, в которой высказывался о Гитлере и евреях. Маша достала из дамской сумочки маленькое зеркале и попыталась рассмотреть свое отражение в запотевшем стекле. Она намочила кончики пальцев и попробовала пригладить волосы - пусть даже ветер растреплет их, как только они выйдут.

Пока поезд шел над поверхностью земли, Герман глядел в дырку, которую он процарапал во льду, покрывавшем окно. Газеты трепетали на ветру. Торговец разбрасывал соль по тротуару перед своим магазином. Машина пыталась выбраться из впадины в жидком месиве, но ее колеса бессильно проворачивались на месте. Герман вдруг вспомнил о том, что он решил быть настоящим евреем и вернуться к Шульхан Арух и к Гемаре. Как часто он уже строил подобные планы! Как часто он уже пытался плюнуть мирской суете в лицо, и каждый раз оставался в дураках. И сейчас он ехал на вечеринку. Пока половина его народа подверглась пыткам и уничтожению, другая половина устраивала вечеринки. Жалость к Маше охватила его. Она выглядела исхудавшей, бледной, больной.