Евгений Левандовский - Огнем опаленные

На стук в дверь долго никто не отвечал, и Сергей уже собрался идти дальше, когда раздался голос:

— Входи, что стучишь, дверь открыта.

Сергей толкнул дверь — она со скрипом распахнулась.

— Кто там? — опять раздался тот же низкий грудной голос женщины.

— Прохожий.

— Ну входи, если ты прохожий. Да дверь не забудь прикрыть, а то холода напустишь.

В доме было темно. На столе едва теплилась коптилка — в железной банке горел маленький фитилек, опущенный в масло, и Сергей не сразу разглядел, что у стола в углу, закутанная в платок, сидит женщина.

На вид ей было около тридцати лет. Темноволосая, с низко надвинутым на лоб платком, женщина смотрела не мигая прямо перед собой, совсем не обращая внимания на Сергея.

В доме было холодно, почти так же, как на улице.

— Добрый день, — поздоровался Сергей.

Женщина ничего не ответила. Она все так же сидела неподвижно, глядя в одну точку.

Сергей растерялся. Он не знал, что же ему делать — повернуться и уйти или попытаться узнать, какое горе у этой женщины, помочь ей, что-то сделать.

Подумав, Сергей решил, что лучше остаться. Он нашел под печкой топор, наколол лучину от лежавших там же дров и разжег огонь в лежанке, установленной недалеко от большой русской печки, занимавшей почти половину дома. Выйдя в сени, нашел ведро, налил воды в чайник и поставил его на конфорку лежанки, разыскал лаз в подпол, достал оттуда полный чугунок картошки, тоже поставил его на огонь.

В доме от растопленной печурки быстро стало набираться тепло. В открытой дверце уютно мерцало пламя, потрескивали горящие поленья.

Поставив чугунок с горячим картофелем и чайник на стол, Сергей налил в стаканы кипятку, поставил солонку и все это пододвинул ближе к женщине.

— Скушайте картошки.

Женщина опять ничего не ответила, но когда Сергей начал есть, она машинально взяла в руки картофелину, быстро очистила ее, макнула в солонку, надкусила и вдруг, вздрогнув всем телом, громко зарыдала.

Она схватилась руками за края столешницы, упала головой на стол и, громко причитая что-то невнятное, билась головой о стол. Сергей растерялся, оказавшись один на один с женщиной, бившейся в истерике, он не знал, что ему делать, чем помочь?

Наконец, он вспомнил, побежал в сени, набрал холодной воды и, выплеснув половину кружки прямо в лицо женщине, вторую половину заставил ее, отпрянувшую от неожиданности, выпить. Во время этой суеты он и не заметил, как в комнату вошла еще одна женщина. Она стояла сзади Сергея какое-то мгновение, сложив на груди руки, потом подсела к хозяйке дома.

— Успокойся, Оля, — говорила она, — слезами горю не поможешь.

Она гладила голову Ольги, быстро ей что-то говорила на ухо, а та, припав к ее груди, слабо всхлипывала.

— Ты кто такой? — обратилась она к Сергею, когда ей удалось успокоить, отвести в соседнюю комнату и уложить на кровать Ольгу.

— Прохожий. Зашел в дом попроситься на ночлег, а тут вот что.

— Дочку у нее два дня как убили. Вышла на улицу, а там грузовик с немцами. Не проехал мимо, шофер специально повернул машину, чтобы на девочку наехать. Шести лет еще не было. Вот она, сердечная, и убивается.

…Да ты покушай картошку, пока горячая, — после недолгого молчания продолжала женщина. — Я тебе сейчас капустки и огурчиков достану. Да ложись здесь на лавку, поспи, а я посижу, посмотрю, как бы Ольга опять чего с собой не сделала. Давеча из петли вытащили, еле отходили.

Уже много дней Сергей не ел горячего. Не торопясь, он принялся за еду.

Женщина сидела рядом, рассказывала о первых днях оккупации…

— Митька! Митька, пострел, куда ты подевался!

— Зинка! Тащи скорей мешок. Чего ты там возишься?

— Но! Но! Пошел!

— Да у тебя что, глаза повылазили? Куда ты лезешь?

— Выводи, выводи коня скорей!

Люди наскоро, вытаскивая из домов первые попавшиеся, иногда совсем ненужные вещи, бросали их на подводы, усаживали старух и детей, наскоро грузились, стараясь побыстрее выбраться на пыльную дорогу, уйти подальше от родных мест — к селу подходил немец!

И вдруг над всем этим криком и шумом, заглушая его ровным гулом, затарахтели моторы. Неторопливой скороговоркой где-то на краю села коротко проговорил пулемет: «Ту-ту-ту-ту», потом донесся леденящий душу женский крик: «А-а-а», вновь коротко пробубнил пулемет, и все стихло.

На улицах, возле домов, во дворах еще стояли запряженные, груженые подводы, а людей не стало. Их словно ветром сдуло, как будто и не было только что человечьего гомона по селу — мертвая тишина. Только дед Панкрат, как и раньше, остался стоять на улице. Опершись на свою клюку, он глядел своими слезящимися, подслеповатыми глазами навстречу приближавшемуся облаку пыли.