Джон Стейнбек - Долгая долина

Я был совсем близко и уже чуял запах жареного бекона и свежеиспеченного хлеба – самые теплые и приятные ароматы на свете. Небо на востоке быстро светлело. Я подошел к печке, протянул над ней руки и содрогнулся от обдавшего меня тепла. Тут полог палатки приподнялся, и на улицу вышел молодой человек, а за ним старик. Оба были в новых синих комбинезонах и синих куртках с блестящими медными пуговицами. У обоих были острые, во многом похожие черты лица.

Молодой носил темную короткую бороду, старый – такую же седую. С волос у них капала вода, на бородах и щеках блестели прозрачные капли. Они молча повернулись на восток, одновременно зевнули и полюбовались занимающимся рассветом. И только тут заметили меня.

– Доброе утро! – сказал старик. Лицо его не выражало ни дружелюбия, ни недовольства.

– Доброе, сэр, – сказал я.

Следом со мной поздоровался молодой.

Вода медленно высыхала на их лицах. Они подошли к печке и стали греть над ней руки.

Девушка продолжала сосредоточенно хлопотать, не глядя на меня. Волосы она завязала сзади шнурком, чтобы не лезли в глаза, и они болтались у нее за спиной. Она расставила на большом ящике оловянные кружки, оловянные тарелки, ножи и вилки, затем лопаткой выбрала из растопленного жира поджаристый бекон и положила его на большое оловянное блюдо. Хрустящее мясо шипело и потрескивало. Девушка открыла ржавую дверцу печурки и достала оттуда квадратный противень с пышными румяными хлебцами.

Оба мужчины с наслаждением втянули запах горячего хлеба. Молодой даже выдохнул: «Хос-споди!»

– Завтракал, нет? – спросил меня старик.

– Нет.

– Ну, так садись с нами.

То был знак к началу трапезы. Мы подошли к ящику и присели на корточки. Молодой спросил:

– Хлопок собираешь?

– Нет.

– А мы уже двенадцать дней работаем, – сказал он.

Девушка подняла голову от печки и добавила:

– Даже новую одежду себе купили!

Оба посмотрели на свои рабочие костюмы и чуть улыбнулись.

Девушка поставила на ящик блюдо с беконом, пышные румяные хлебцы, миску с вытопленным из бекона жиром и кофейник, потом сама присела рядышком. Было слышно, что младенец все еще сосет грудь, но его головку по-прежнему скрывала от стужи блузка.

Мы положили себе бекон, полили хлебцы жиром и насыпали сахар в кофе. Старик набил полный рот еды и долго жевал, потом наконец проглотил.

– Господь Всемогущий, хорошо-то как! – пробормотал он и вновь принялся за еду.

Молодой сказал мне:

– Двенадцать дней уже хорошо едим.

Мы все ели быстро, жадно, брали добавку и ели снова, пока наконец не наелись досыта и не согрелись. Горло ожег горький кофе. Мы выплеснули гущу на землю и налили себе еще по чашке.

Свет к этому времени приобрел красноватый оттенок, от которого воздух казался еще холоднее. Мужчины посмотрели на восток, их лица осветило утреннее солнце, а я поднял голову и увидел в глазах старика отражение светящейся горы.

Потом они оба выплеснули кофейную гущу на землю и дружно встали.

– Пора за работу, – сказал старик.

Молодой повернулся ко мне:

– Если хочешь, можем пристроить тебя на сбор хлопка.

– Нет, спасибо. Мне надо идти дальше. Благодарю за завтрак!

Старик отмахнулся:

– Ничего, мы только рады.

Они ушли. Небо на востоке полыхало ярким светом. И я тоже отправился в путь.

Вот и все. Конечно, отчасти я сознаю, почему мне так приятно вспоминать то утро. Но была во всем случившемся и неподвластная мне красота, которая, стоит вспомнить, до сих пор наполняет теплом мою душу.

В маленьком калифорнийском городишке было еще темно, когда два человека вышли из закусочной и надменной походкой зашагали по переулкам. Воздух полнился сладким ароматом гниющих фруктов с упаковочных фабрик. На углах зданий качались фонари, отбрасывая вниз голубоватый свет и движущиеся тени телефонных кабелей. Старые деревянные дома покойно стояли в тишине, угрюмо отражая грязными стеклами свет фонарей.

Оба человека были сходного телосложения, но один гораздо старше другого. Коротко остриженные волосы, синие джинсы. На старике бушлат, на молодом – синий свитер с высоким горлом. Они шли по темному переулку, и эхо их шагов громко разносилось среди деревянных домов. Молодой стал насвистывать «Не грусти, моя детка», а потом внезапно умолк.

– Когда уже эта мелодия из головы выйдет, будь она неладна? Весь день крутится, сил нет. Да еще старье какое!

Его спутник посмотрел на него: