Генри Миллер - Мудрость сердца [сборник]

Лоуренс не был первым. В современную эпоху возникали и другие, кончавшие тем же. Каждое самоубийство являлось вызовом. Рембо, Ницше – их трагедии, заискрившись, едва не разгорелись пламенем. Но вот умирает Лоуренс, и ровным счетом ничего не происходит. Его только лучше раскупают, и этим все ограничивается.

Чуть раньше я отметил, что противоречивость Христа вплотную приблизила нас к чему-то жизненно важному, к страху, таящемуся внутри любого из нас. Лоуренс вновь заставил нас осознать этот ужас – пусть всего лишь на мгновение. Что же лежит в основе этой загадки? Потребность пребывать в мире и в то же время не принадлежать ему. Потребность углубить понятие о роли в нем человека. И как же этого достичь? Игнорируя мир и декларируя господство внутренней реальности? Завоевывая мир и сводя к нулю внутреннюю реальность? Так или иначе, итогом оказывается поражение. Так или иначе, это, если угодно, торжество. Ведь поражение и победа – одно и то же: речь лишь о том, чтобы поменять знаки на противоположные.

Есть мир внешней реальности, или действия, и мир внутренней реальности, или мысли [127]. Ось, на которой вращаются то и другое, – искусство. После долгого употребления, после бесконечного раскачивания ось изнашивается. Тогда-то являются, как бы призванные свыше, одинокие, трагические персонажи – это люди, которые подставляют собственные голые спины, делаясь осями, вращающими мир. Под непосильным бременем они гибнут. Но их место занимают другие; их становится больше и больше, и из множества героических самопожертвований выстраивается другая ось – ось живой плоти, вновь способная выдержать вес мира. Эта ось – искусство: поначалу сырая плоть, каковая воплощается в действие, в веру, в ощущение судьбы.

Ныне мир действия окончательно истощен, как и мир мысли. Нет уже в нем ни чувства истории, ни внутренней, метафизической реальности. Никому ныне не придет в голову нагнуться, предложив собственную спину в качестве опоры: мир размазался таким тонким слоем, что и самой мощной спине уже не хватит ширины поддержать его. Наступает время, когда людям, взыскующим спасения, остается лишь самим поднять себя за шнурки от ботинок. Людям не остается ничего другого, как открыть для себя новое чувство равновесия. Воскресить каждому в отдельности утраченное ощущение судьбы. В минувшем кто-то вроде Христа мог сотворить воображаемый мир, достаточно убедительный, чтобы послужить рычагом окружающему. Ныне перед нами миллионы жертвенных козлов отпущения, неспособных сдвинуть с мертвой точки и горсть песка. Мир выбился из колеи, человечество тоже.

Мы, все без исключения, стоим на неверном пути. Одна часть человечества, большинство, настаивает на изменении внешнего вектора – социального, политического, экономического. Другая, очень малая, но исподволь растущая, взыскует поиска новой реальности. Но ни той ни другой не дано восторжествовать. Внутреннее и внешнее суть одно и то же. Если ныне они разобщены, то потому, что грядет новый образ жизнеустройства. Существует лишь одна сфера, в которой могут слиться воедино внутреннее и внешнее, и эта сфера – искусство. Искусство большей частью призвано отражать имеющую место смерть, но лишь самым просветленным по духу открывается видение жизни, приходящей на смену. Как некоторые племена влачат среди нас первобытную жизнь пятидесяти– или стотысячелетней давности, так и люди искусства.

Нам открывается совершенно новый способ бытия. На нашу долю выпало сложить абсолютно новый космос, причем сложить его из разрозненных, изолированных живых частиц. Ведь не кто иные, как мы, эти неуничтожимые комочки живой плоти, по частицам складываем космос. Космос творят не умы, не философы и метафизики, не Бог. И уж точно не экономическая революция. Это то, что мы носим в себе самих, и то, что строим вокруг себя: то, частью чего являемся, и то, что призваны воплотить в реальность. Мы должны осознать, кто мы есть и что в нас заложено. И должны довести дело до конца – в сотворении и разрушении. Большую часть времени мы заняты либо отрицанием, игнорированием, либо грезами. С самого зарождения нашей истории, истории Запада, мы стремились к тому, чтобы мир стал чем-то иным, нежели то, что он есть в действительности. Трансформировали сами себя, дабы уподобиться некоему образу, который на поверку оказался обманчивым. Под гнетом крайнего сомнения эта тяга исчерпала себя. И вот, разбитые параличом, мы бессильно вертимся на оси собственного «я», как пьяные дервиши. Ничто не способно принести нам избавление, кроме нового знания – не сократической мудрости, но осуществления , а оно есть не что иное, как активизация знания.