Генри Миллер - Мудрость сердца [сборник]

Не так давно я сам бродил по этому миру теней. Я шастал тогда по округе поздно вечером, выпрашивая медяки, чтобы набить чем-нибудь мой пустой живот. И вот однажды ночью я брел под дождем, повесив голову и полный отчаяния, и наткнулся на улице на человека в плаще с капюшоном и в шапокляке и слабым, безжизненным голосом попросил, как обычно, мелочь. Не остановившись, даже не глядя на меня, человек в оперном одеянии ныряет рукой в свой нагрудный карман, вынимает горсть мелочи и швыряет ее мне. Деньги катятся по тротуару в канаву. Я со злостью упруго и жестко выпрямляюсь. Неожиданно я выхожу из комы и фыркаю, как бык, готовый напасть. Я заорал и махнул кулаком в том направлении, где только что был незнакомец, но того и след простыл. Он исчез так же таинственно, как появился. На миг я застыл в нерешительности: то ли бежать за ним, чтобы выпустить пар, то ли заняться поиском раскатившихся монет. Я истерически захохотал. Догнать его, обматерить, вызвать на дуэль? Да что вы, он бы даже меня не узнал! Я был для него никем, голосом в темноте, попросившим милостыню. Я еще больше выпрямился и глубоко вздохнул. Спокойно и внимательно оглянулся. Улица была пуста, ни одного такси. Я почувствовал себя сильным и усмиренным, словно меня заслуженно отхлестали. «Ах ты недоносок! – сказал я вслух, глядя в ту сторону, куда ушел мой невидимый благодетель. – Я отблагодарю тебя за это! Ты сам не знаешь, что ты для меня сделал. Да, уважаемый, я хочу отблагодарить тебя от всего сердца. Ты меня вылечил». Тихо смеясь и дрожа от благодарности, прямо под дождем я опустился на четвереньки и стал нашаривать мокрые монетки. Те из них, что скатились в канаву, измазались в грязи. Я тщательно отмыл их в луже возле телеграфного столба. Затем медленно и с удовольствием их пересчитал. Всего тридцать шесть центов. Приличная сумма. Подвальное помещение, где мы жили, находилось неподалеку. Я отнес чистые блестящие монетки жене и торжественно показал их ей. Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– Зачем ты их отмыл? – нервно сказала она.

– Они упали в канаву, – ответил я. – Мне их оставил ангел в цилиндре. Он очень торопился и не помогал мне их собирать…

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – спросила жена.

– Никогда не чувствовал себя так хорошо. Меня только что унизили, избили, изваляли в грязи и отмыли кровью Агнца. Я хочу есть, а ты? Давай поедим!

Итак, в три часа десять минут утра на Пасху мы вылезли из своей полуподвальной тюрьмы и в загаженной закусочной на углу Миртл-авеню и Фультон-стрит заказали себе два гамбургера и кофе. Никогда еще в жизни я не проникался таким священным смирением и, после того как вознес короткую молитву святому Антонию, дал клятву оставаться таким же и, насколько это возможно, нести смирение в мир. Сказав напоследок «Аминь», я вытер рот бумажной салфеткой.

Только сев писать эту историю, я начал с того, что, мол, мадмуазель Клод шлюха. Да, конечно, она шлюха, и я не собираюсь убеждать вас в обратном, но речь сейчас не о том: уж коли мадмуазель Клод шлюха, то как прикажете называть всех прочих женщин, с которыми мне доводилось встречаться? Сказать о ней «шлюха» – значит не сказать ничего. Мадмуазель Клод – больше чем шлюха. Я не знаю, как ее назвать. Может быть, просто – мадмуазель Клод? Soit [101].

У нее была тетка, которая не ложилась спать, каждый вечер ожидая ее возвращения. По правде говоря, мне с трудом верилось в существование какой-то тетки. Какая, к черту, тетка? Скорее всего, это был ее maquereau [102]. И в конце концов, какое мне дело? Однако, признаюсь, меня раздражал этот некто, поджидающий ее, в любой момент готовый отвесить ей оплеуху за то, что мало заработала. И какой бы нежной и любящей она ни была (а надо сказать, Клод знала толк в любви), воображение рисовало передо мной образ низколобого невежественного ублюдка, которому достанется лучшее из того, что она может предложить. Никогда не питайте иллюзий относительно шлюхи: пускай она щедра и податлива, пускай ее одарят тысячефранковой бумажкой (хотя таких дураков надо поискать) – всегда найдется субъект, которому она будет по-своему верна, и то, что удалось урвать вам, – не более чем аромат того цветника, в котором лучший букет сорвет этот более удачливый садовник. Будьте уверены, все сливки достанутся ему.

Вскоре выяснилось, что мои терзания напрасны. Никакого maquereau у Клод не было. Первый maquereau в ее жизни – я. Хотя мне это слово совсем не подходило. Сутенер – так будет точнее, – и этим все сказано. Отныне я ее сутенер. О’кей.