Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Слово «цирк» заставило девушку побледнеть и задрожать.

– Так разве приготовляются игры? – робко спросила она. – Я слышала, как ты говорил отцу, что гладиаторы подготовляются к бою и… что знатные люди отобрали своих рабов германцев или бретонцев и учат их сражаться на арене?

– Это возможно, – отвечал Калхас, – но нельзя ожидать от раба, чтобы он отважно сражался за такое дело, которое только крепче закует его цепи. Что касается гладиаторов, этих тигров с человеческим лицом, то, конечно, для них было бы лучше погибнуть на войне, чем быть растерзанными на арене подобно диким зверям, с которыми их иногда стравливают. И однако ведь это также люди, и им надо спасать свою душу.

– Да! – воскликнула Мариамна, и глаза ее заблестели. – А меж тем некому им помочь, некому открыть им хоть малейший луч истинного света. Эти люди идут на смерть так же, как другие граждане идут на свои занятия или в баню. Кто же отвечает за их кровь?.. Кто даст ответ перед Богом за их души?

Взор Калхаса заблестел, когда она говорила эти слова. Он поднял голову, как воин, заслышавший звук трубы, призывающей его на свой пост.

– Если во дворе моего дома находится колодезь, а человек упадет у моего порога и умрет от жажды, – кто будет в ответе? Конечно, я виновен в смерти моего брата, ибо я не принес ему кувшина и не напоил его. Эти люди ежедневно будут ходить на свою погибель, и неужели я ничего не сделаю, чтобы не воспрепятствовать им погибнуть навеки? Мариамна, это мой долг, и я его выполню.

Мариамна далеко не расположена была препятствовать выполнению его намерения. Вопреки эгоизму, коренящемуся в глубине всех действий человеческих, обладая благородным, чисто женским сердцем, она с полнейшим сочувствием относилась к тому самопожертвованию, которое являлось выдающимся требованием новой религии, и умела оценить порыв Калхаса в его действительном значении, в то же время надеясь в этом найти успокоение от тех опасений, какие ей внушала участь Эски. В этот именно день она видела, как последний входил в фехтовальную залу, и такое обстоятельство могло только усилить ее беспокойство.

Так как Калхас считал нужным обратить свое внимание на самый буйный и отчаянный класс римского общества, то можно было надеяться, что он вместе с тем соберет сведения и относительно Эски и сумеет разубедить его вступать в бесчеловечную шайку, в которую, как опасалась она, он входил.

«Может быть, он рассчитывает посредством этого достигнуть своей свободы, – думала девушка, и ее сердце трепетало при мысли, что из-за нее свобода сделалась так мила варвару. – Возможно также, что он добился от своего господина какого-нибудь неясного обещания и, в расчете на свою силу и отвагу, ни на минуту не задумывается над тем, что его могут победить. Ах, если с ним случится несчастье и я буду его виновницей, – что будет со мной? Я предпочла бы тысячу раз умереть, чем подумать о том, что он может быть ранен!»

– Зала, где они упражняются для этих ужасных игр, находится на соседней улице, – сказала она. – Я слышу удары, наносимые им друг другу, когда хожу за водой. Эти удары не настоящие, но что будет, когда они станут наносить их в амфитеатре?

– Нечего терять времени, – сказал Калхас, – игры праздника Цереры недалеко, толпа не будет довольна, если по крайней мере сотня гладиаторов не останется на земле. Завтра, дитя, я пойду повидать этих людей. Сначала они меня прогонят, но в конце концов выслушают. Если мне удастся убедить одного из них, хотя бы это был самый презренный из всей шайки, то это будет триумф, стоящий тысячи побед, приобретение, гораздо более ценное, чем все сокровища Рима.

– Завтра, может быть, будет слишком поздно, – отвечала она, прохаживаясь в то же время по комнате, чтобы скрыть свое волнение. – Сегодня школа полна. Мне… мне кажется, что я видела, как туда вошел варвар, приходивший позавчера к нам.

– Бретонец! – воскликнул Калхас, живо поднимаясь. – Что же ты не сказала этого раньше? Скорей, дитя, мой плащ и сандалии! Я иду немедля.

Она торопливо принесла ему то, что он просил, и через несколько минут Калхас был готов идти. Мариамна следила за ним глазами с порога дома и, когда увидела, что он повернул за угол улицы, стиснула руки и начала молиться об успехе своей хитрости. Тем временем старик смело шел к своей цели, уверенный в благородстве своего намерения и исполненный радости, являющейся в сердце человека, готовящегося к совершению благочестивой миссии.