Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Отпущенник вынул свои дощечки и записал приказание господина немного дрожащей рукой, между тем как Вителлий, опорожнив свой кубок до последней капли, чмокнул губами и опустил широкий подбородок на грудь.

Гости свободно разговаривали. Лициний и один из сенаторов занялись спором относительно военных дел, в которых мирный человек казался столь же хорошо осведомленным, как и воин, и о которых он говорил еще с большим апломбом, чем последний. Плацид рассказывал некоторые случаи из иудейского похода со скромностью и тем уважением к суждению другого, благодаря которому он нравился всем сидевшим около него. В свой рассказ он вставлял анекдоты и острые слова, или оттеняя воинскую опытность Веспасиана, или восхваляя Вителлия, вследствие чего они приходились очень по вкусу тому, за чьим столом он сидел. Монтан, кубок которого наполнялся и пустел с удивительной быстротой, искал вокруг себя человека, который бы мог служить мишенью для его накопившихся сарказмов, и нашел искомое в сокрушенной фигуре Спадона, казавшегося более печальным и недовольным, чем всегда, несмотря на влияние кушаний и вин. Обыкновенно евнух был весельчаком, отлично понимающим толк в тонкостях гастрономии, опытным в искусстве пить, забавником и сумасбродом, хитрым льстецом, а при удобном случае и веселым шутом, одинаково способным и на нападение, и на отпор. В этот вечер он чувствовал меньшую жажду, чем обыкновенно, и пир, по-видимому, не в силах был развеселить его. Он был молчалив, сосредоточен и, по всей видимости, старался только об одном – скрыть свою ушибленную щеку от взоров окружающих. Ему никогда не случалось быть битым или враждебно сталкиваться с кем-либо лицом к лицу, и потому он потерпел поражение. Чувственный эгоист не имел сил ни забыть, ни преодолеть своих чувств злобы, безнадежности и позора. Монтан повернулся к нему и опорожнил кубок за его здоровье.

– Ты что-то сегодня печален, мой друг, – сказал сенатор. – Ты уж больше не пьешь и не разговариваешь. Фалернское ли вино потеряло свой аромат или какая-нибудь Канидия заколдовала тебя своим взглядом? Ты, Спадон, всегда был царем веселых собутыльников, жадным, как верблюд в Ливийской пустыне, и ненасытным, как песок, по которому он ступает, а теперь у тебя глаза тусклы, лицо уныло и девственный кубок забыт, хотя он полон доверху. Клянусь Бахусом, вино тут ни при чем!

И Монтан опорожнил кубок с видом человека, вполне способного оценить восхваляемое им вино.

Вителлий на минуту поднял голову, разбуженный той единственной увлекающей темой, какая ему была известна.

– Вино нельзя ни в чем упрекнуть, – сказал цезарь, – наполните кубки!

Все повиновались царскому мановению. Спадон, с искусственной улыбкой, поднес свой кубок к губам и выпил его до дна. После этого бледность его лица сделалась очень заметной, и сотрапезники, достигшие уже той степени оживления, когда вежливость сменяется откровенностью, бесцеремонно начали делать свои замечания.

– Ты нынче слишком переложил белил, – сказал один из отпущенников, делая намек на недостойный обычай того времени, которому не стыдились следовать и мужчины.

– Либо заодно с притираниями соскоблил себе и кожу, – продолжал другой, у которого любовница имела обыкновение ежедневно с ног до головы умащать себя притираниями и который вследствие этого мог быть компетентным судьей по этой части.

– Уж не с войны ли ты? – саркастически спросил один из гостей.

– А то, может быть, из амфитеатра? – предположил другой.

– Это залог любви от Хлои или подарочек на память от Лидии? – прибавил третий.

– Нет, нет, не то, – сказал Монтан, вмешиваясь в разговор. – Наш друг слишком догадлив, чтобы сталкиваться с подобными врагами. Чтобы заполучить такие следы, ему надо было иметь какую-нибудь горячую схватку. Это, должно быть, какая-нибудь надменная амазонка так огорошила тебя, Спадон.

Евнух поочередно оглядел всех своих преследователей со злобной усмешкой. Однако он отлично знал, что малейшее обнаружение нетерпения сделает его вдвое смешнее и что самое лучшее средство для прекращения насмешек – самому засмеяться раньше других, хотя бы и к своему собственному неудовольствию. Взглянув на императора, он осушил свой кубок, и лицо его приняло жалобное и добродушное выражение.

– Ох, не говорите мне об амазонках, – сказал он.

Общий смех прервал его слова.

– Не говорите мне о Хлоях, Лидиях, Лалагиях и так далее. Что такое Елена троянская в сравнении с бутылкой красного фалернского? Хорошее вино с годами становится лучше, а женщина наоборот. И если вы дадите ей достаточно состариться, так она в конце концов обратится в уксус. Даже тогда, когда она находится в полном расцвете своей красоты, я не думаю, что вы считаете ее достойной того труда, который нужен для ее обольщения. Но все-таки вы сами знаете, что приятно бывает взглянуть на красивое лицо, притом же мое в ту пору еще не было так обезображено. Вот из-за этого-то со мной и произошло одно приключение, ночи две назад. Угодно ли цезарю выслушать рассказ?