Джордж Уайт-Мелвилл - Гладиаторы

Среди этих зевак можно было видеть самых надменных и знатных римских женщин. Богатые и благородные матроны, потомки тех знаменитых предков, которые были советниками царей, защитниками республики и государственными сенаторами, без краски стыда толпились теперь по улицам, без покрывал, опьяненные вином, рука об руку с известнейшими распутницами. Множество факелов бросало свой красный свет на лица этой толпы, освещая одну из матрон с презрительной улыбкой на устах и с надменным лицом, которая, по-видимому, не замечала того, что происходило вокруг. Гордая голова Валерии выделялась над головами ее подруг, среди толпы самых популярных распутниц, с которыми, казалось, она не имела ничего общего, кроме решимости попрать всякую скромность и стыдливость.

Эска увидел ее в ту минуту, когда она проходила мимо. Несмотря на мерцающий свет факелов, он заметил, что она покраснела и, казалось, на мгновение хотела скрыться за спиной высокого и рослого жреца, шедшего сбоку. Но она тотчас же овладела своим хладнокровием. Выступая горделивее, чем когда-либо, она прошла мимо, и ее щеки постепенно приняли свой естественный цвет.

Однако он не имел досуга следить за этой надменной красавицей, прелести которой, говоря правду, произвели немалое впечатление на его воображение. Шум, происшедший в начале процессии, вдруг остановил движение этой толпы и вызвал большое замешательство.

Факельщики устремились на место сумятицы. Серебряная корова падала и не раз была поставлена снова в то положение, какое занимала сначала. Изображение самой богини едва не подверглось той же участи. Священные песни прекратились, и вместо них сто голосов одновременно начали издавать восклицания, то гневные, то просительные, то неприличные и веселые. «Пусти ее», – говорил один. «Держи крепче!» – вопил другой. «Тащи ее с собой! – кричал пьяный обожатель богини. – Если она невинна, она последует культу богини; если она совершила святотатство – ее постигнет божественный гнев Изиды!» – «Не дело вы затеваете!» – промолвил вмешавшийся благоразумный человек. «Это римская девушка!» – слышались голоса. «Нет, это варварка!» – «Мидянка!» – «Испанка!» – «Персиянка!» – «Еврейка!.. Да, да, конечно, еврейка!..»

В это время виновница всей суматохи, девушка, покрытая покрывалом и одетая в черное, билась в руках огромного евнуха, схватившего ее, как сокол схватывает голубку. Безжалостный к мольбам несчастного ребенка, охваченного смертельным ужасом, он держал ее в своих зверских объятиях. Когда она, ничего не подозревая, повернула из-за угла, неистовствующая толпа окружила ее, увидя, как она прижалась к стене, в безумной надежде не быть замеченной и не подвергнуться оскорблениям. И не было ничего удивительного, что она подверглась оскорблению этой бесчинной и разнузданной массы. Несмотря на то что во время возмутительного насилия, жертвой которого она сделалась, ей разорвали платье и оцарапали нежные руки, она, с истинно женственной скромностью, держала свое покрывало плотно опущенным на лицо и сопротивлялась попыткам снять его у нее со всей энергией, к какой только были способны ее тоненькие руки.

В ту минуту, когда евнух схватил ее, нагнувшись своим огромным корпусом и склонив свое одутловатое лицо к дрожащей девушке, она не могла удержаться от резкого крика, хотя в это самое мгновение она уже чувствовала, насколько он бесполезен и насколько ее положение безнадежно. На ее отчаянный крик сто голосов отвечали насмешками.

Но Спадон, так звали евнуха, и не подозревал, как близка была помощь, призываемая его жертвой, и с какой неожиданностью приближался час немедленного и полного отмщения, который должен был напомнить ему то, что он уже забыл с давних времен: тяжесть руки мужчины и силу наносимого ею удара. При первом крике девушки Эска ринулся в толпу. В три прыжка он был подле ее преследователя и, опустив свою тяжелую руку на его плечо, решительным тоном потребовал у него оставить жертву. Евнух нагло рассмеялся и ответил зверской шуткой. Валерия не могла удержаться от того, чтобы не приблизиться посмотреть на происшествие. И долго еще потом она с отрадой вспоминала эту сцену, при которой ей пришлось испытать больше возбуждения, чем страха. На такое воображение, каким обладала она, эта сцена должна была произвести бесспорное впечатление.

Облитый светом факелов, подобный бронзовой статуе какого-то полубога, возвратившегося к жизни, Эска стоял перед евнухом в угрожающей позе, с гневом на лице, с выражением непреодолимой силы во всяком члене. В двух шагах от него виднелся жирный и неуклюжий Спадон, со своим широким лицом, носившим отпечаток обжорства и чувственных удовольствий и теперь принявшим отвратительное выражение злобы и страха. Дальше, почти в объятиях гнусного обидчика, стояла перепуганная девушка в покрывале, отвернув голову от его отвратительного лица. Ее руки уперлись в грудь евнуха, а на лице были написаны ужас, отвращение и омерзение. Всех троих окружила масса кривляющихся и жестикулирующих людей. И вся эта сцена делалась еще более странной и необычной благодаря озарявшему ее фантастически колыхающемуся свету. Пораженная Валерия ожидала, чем это кончится.