Наталья Галкина - Зеленая мартышка

Интересно, что. ежели кто-нибудь из больных впадал в истерику, от неудачной ли операции с осложнениями, неудачного протезирования или вовсе в связи с полнолунием и тяжкой жизнью, успокаивать разбушевавшегося, потерявшего терпение и всякий удерж пациента посылали Катерину Ивановну (даже чаще, чем даму из молодежной пары, очаровательную, слегка косящую Людочку Н.): голос ее был тихий, чтобы услышать ее, приходилось притихнуть поневоле.

Встретив старика с немолодой его подругою, я не могла удержаться, останавливалась, оборачивалась, глядела им вслед; большая любовь, оказывается, беспечно и легкомысленно существовала вне молодости, нарядности, блеска. Если на их пути при мне оказывался директор, он тоже останавливался, как я, забыв о случайной свидетельнице, оборачивался, глядел им вслед; недоумение читалось во взоре его.

Недоумевал он не только по поводу будничного образа любви, какая странность, какая жалость, ни капли гламура, герой едва преодолел парез, героиня, похоже, никогда не красила губы, не пудрилась, не носила украшений, не примеряла французских туфелек, — но и потому, что этот старик со своей пожилой подругой не вызывал у него той неприязни, которую вызывали все старики; почему-то эти двое были исключением из правил.

Директор терпеть не мог старых людей. Все в них раздражало его, почти оскорбляло; их слабость, уродливая плоть, вялая, морщинистая, то раздутая, то усохшая, деформированные суставы, набрякшие вены. Его пугали их провалы в памяти, ворчливость, глупость, оговорки. Его угнетали их неряшливость, неспособность есть элегантно и аккуратно, они постоянно посыпали крошками пол и скатерть, проливали на себя кисель и суп, умудрялись то поперхнуться, то подавиться, в бородах стариков застревали мелкие ошметки объедков. У них не было сил одеться опрятно, содержать свое жилище в чистоте и порядке; иногда они оказывались настолько слепы, что свинюшника и грязи просто не могли разглядеть. Его отталкивало все; их беззубость, лысоватость, их шамканье, сморкание, чавканье, хрюканье, пуканье, их кисловатый непристойный запах плесени и мочи вызывал у него головокружение, судорогу отторжения, острый приступ брезгливости. Они были много дальше от балерин, чем инвалиды. Хотя, по правде говоря, и балерины-то имелись в виду идеальные; натуральные, надо полагать, тоже пахли потом, а не «Шанелью», штопали трико, не всегда успевали помыть не то что локоны, а даже патлы свои.

Иногда директор специально останавливал неправдоподобную пару, задавал какой-нибудь вопрос, чтобы в очередной раз, не веря глазам своим, убедиться, что его не бесит закипающая в углах рта старого профессора слюна и лишенное прикрас, тронутое увяданием лицо Катерины Ивановны, обрамленное небрежно выбившимися из «хвостика» двумя прядями, двумя сосульками блеклых волос.

Придя в кабинет, он качал головою, обращая непонимающий взгляд на портрет графини Бобринской, тщетно ожидая ее понимания и поддержки; графиня пониманием его не удостаивала, он со вздохом отворачивался. «Какие глаза! Какая грудь! Какие драгоценности! — думал он. — Но какое ко мне равнодушие! За лакея держит».

Той осенью детей в палатах лихорадило веселостью. Мальчика уже привезли, уже положили в палату Князя с Княгинею, прислуживавшей всем помаленьку; Князя должны были протезировать, ему оставался год до школы, а врачи и протезисты все еще спорили о его кунсткамерном пальчике.

Вечерами дети пели нестройным хором; «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутылка рома!» Это означало, что Мирович снова читал им вслух «Остров сокровищ», и все втайне восторгались негодяем Сильвером, потому что он, одноногий, всем заправлял, был главной пружиной действия, причиной событий.

Вечера и ночи стояли звездные, деревья не желали желтеть, ронять листья, над институтом и клиникой распахнут был шатер высокого неба, скиния светил, Мирович все собирался принести маленький телескоп, я не помню, принес ли, но в военно-полевой бинокль точно рассматривали из окон палат кусочек мироздания с присущей ему звездой Чигирь, на ночь читался «Атлас звездного неба», потом «Аэлита», позже, перед самым сном, полушепотом Князь с Княгинею читали молитвы, звучали незнакомые слова из неизвестной детям жизни.

— Жанбырбай, ты мусульманин? — спросил Петя.