Наталья Галкина - Зеленая мартышка

В возникшей паузе, пустив несколько колечков табачного дыма, спросил Лузин:

— Почему ты об этом своем приятеле вспомнил?

— Я всегда о нем помню, — отвечал Шарабан, — а заговорил о нем потому, что была у него некая заметочка о дачах Брюса, той, что на Неве, той, что соседствовала с Монбижу; и о Глинках было, в частности, о глинкинских соседях, о Пороховщикове, о заводике гжельских глин, куда, кстати, приезжал из Санкт-Петербурга для консультации да за глиной маркшейдер Виноградов. Заканчивалась заметочка маскаронами, он ездил в Глинки фотографировать их, пятьдесят семь масок, писал он, столько, сколько было лет Брюсу, когда тот вышел в отставку, возможно, одна из масок — портрет Маргариты Мантейфель; но его интересовали не те, что показывали языки, ухмылялись, корчили рожи и т. д., а один маскарон, меняющий выражение лица в зависимости от освещения, времени суток, времени года; жаль, что я не помню этой статейки целиком, и у меня ее нет.

Случалось им беседовать о литературе.

— Загулял? — спросил Шарабан Лузина, заспанного, опоздавшего, облепленного снегом.

— Читал всю ночь.

— Что читал?

— Нечто на «х».

— Хоррор, значит, — усмехнулся Шарабан.

— Ты первый догадался, — сказал Лузин с полуулыбкою. — А все обычно говорили: зачем фигню читаешь?

— Еще можно читать на «б», — заметил Шарабан.

— Вот отец кинорежиссера инженер Вайда, — промолвил Лузин задумчиво, — говаривал сыновьям: «Если вам попадется бестселлер, отдайте кухарке».

Частично беседы о книгах превращались в воспоминания о писателях.

— Скажи, кто из писателей работал дворником? — спрашивал Лузин. — Зощенко?

— Платонов. Моему другу один маститый советский писатель рассказывал: «Дворником-то работал, но другой раз и ерничал. Выходим мы веселой компанией из писательского ресторана, водочки накушались, закуска тоже была отменная, а Платонов улицу метет. Нас увидел, кепчонку снял да нам и поклонился».

По неизвестной причине всякий разговор о литературе непременно съезжал на другую тему. Только открыл свой распухший с вываливающимися страничками (под стать портфелю) блокнот Шарабан, прочел из обожаемого им Чаянова две цитаты: «— Ничего ты не понимаешь, Булгаков! — резко остановился передо мною мой страшный собеседник. — Знаешь ли ты, что лежит в той железной шкатулке? — сказал он в пароксизме пьяной откровенности. — Твоя душа в ней, Булгаков!» — и «Из завязавшейся беседы Бутурлин понял, что граф Яков Вилимович, уже многие десятилетия покинувший свет и лишенный сна, в своем уединении денно и нощно занят раскладыванием причудливых пасьянсов…» — как перебил его Лузин:

— Знаешь ли ты, что допросы арестованного Чаянова вел Агранов, некогда подведший под расстрел Гумилева? Так же иезуитски разыгрывал расположение, передавал книги из дома от жены, из собственной библиотеки приносил, потом показал протоколы допросов оговоривших Чаянова товарищей, сломил его сопротивление, и тот стал подписывать всё, что Агранов сочинял.

Обсуждение «Хищных вещей века» Стругацких завершилось разговором об увиденной накануне телепередаче о шопинге.

— А людей с манией по части шопинга, — заметил Лузин, — немедленно надлежит пересадить на зарплату-пенсию, среднестатистические по стране: денег нет — и геморроя нет.

— Вот не скажи, — возразил Шарабан. — Моя соседка по площадке, как у нее кофта старая разлезется или обувка напрочь прохудится, поплачет, да и побежит в лавочку наклейку на одежку себе покупать, поскольку на саму одежку денег нет, или в секонд-хенде какую-нибудь шапочку хапнет, ни надеть, ни выкинуть, — вот и шопомания налицо. Один раз пришла растроганная, резиночку стирательную новенькую показывает: видишь, какой на ней слоник, говорит. Да в придачу очки бумажные дали, левый глаз через зеленый целлофан смотрит, правый через красный, анаглифные очочки, чье назначение от нее сокрыто.

Тема пития, к коему с пониманием относились многие классики, и теоретики, и практики оного, также закрыта была впечатлениями о телевизионных разговорах.

— Кто знал, что и впрямь прилетят гадкие лебеди, запеченные в тесте с киви и фейхоа, от нашего стола к вашему столу алаверды, и начнут нас учить, заседая в теплых креслах, дабы башли шальные отрабатывать, задвигая законопроекты то против алкоголя, то против курения: так сказать, борясь за здоровый образ жизни. Слышал я намедни по телевизору одного красавчика в праведном гневе, прихожу, говорит, с детьми в ресторан, а там их обкуривают. Что твои дети, субчик-голубчик, с младых ногтей в ресторане делают, вместо того чтобы дома играть в стрелялки да манную кашу с пончиками кушать?