Георгий Гулиа - Три повести

Она сидела ровная, неподвижная. И настороженная. Чувствовал, как ее била мелкая-мелкая дрожь. Точно перепелку.

— Нет, Света, никого вы не вызывали. Это я напросился к вам. Это я глядел на вас, когда вы мыли ноги в тазу.

— Вы?

— Ну да. А кто же? Я думал о вас крепко-крепко. Мои мысли передались вам. Вы их приняли, как чувствительный радиоприемник.

— А что обо мне думали?

— Только хорошее! — пылко воскликнул я. — Мне до смерти хотелось видеть вас.

— Почему вы думали именно обо мне?

Вопрос, скажем прямо, не из простых. Это тот самый вопрос, который часто решает судьбу двух людей. Если сказать, что думал потому, что люблю ее безумно, — значит, сжечь за собою мосты, значит, принять определенное решение. Такой ответ во мне еще не созрел, а лгать было противно.

— Почему я думал о вас, Света? Скажу вам откровенно: вы мне просто нравитесь.

— Правда?

— Истинная!

— А та дама тоже нравится?

«Она знает все, — сказал я про себя. — Она следила за мной. А впрочем, не так уж трудно узнать, с кем валяешься на пляже, — ведь не хоронишься от посторонних!»

— Нет, — сказал я искренне, — вы совсем другая. Если сказать грубо: вы меня волнуете.

— Как это — волную?

Неужели же должен растолковывать ей, что значит «волнует»?..

— Как тебе сказать, Света? Не могу равнодушно смотреть на тебя… на тебя… Понимаешь?

— Нет.

Как это еще объяснить? И возможно ли?

— А если поцелую, Света, поймешь?

Она смешно прикрыла губы ладонью. Точно маленькая. Тогда я поцеловал в щеку.

Глаза у нее были большие, насмешливые. Она, казалось, готова была расхохотаться.

— Вы довольны? — спросила она.

— Очень, Света.

Она пожала плечами: дескать, очень это странно, странно, что один поцелуй может кого-то осчастливить. А что я счастлив — у нее на этот счет не могло быть сомнений. Счастье светилось вокруг меня щедрым светом. Был я вполне счастлив. Счастлив бездумно, безотчетно.

— Лев Николаевич, а вы еще будете беседовать со мной? Как этим утром?

— Буду, — ответил я, не задумываясь, и, кажется, вполне серьезно.

Она легонько вскрикнула. Скорее, от девичьего кокетства, нежели от испуга, который тщетно пыталась изобразить на лице.

— Зачем же?

— Затем, что нравитесь, — сказал я. — Я же говорил: вы очень мне нравитесь! Очень, очень!

Это ее вполне удовлетворяло. Нравится — разве мало этого?..

Солнце заглянуло ко мне. Вошло без стука. Словно в жилище пещерного человека, осветив до предела ярко жалкую обстановку. Луч упал и на Нефертити. Ее чувственный рот выделился особенно резко, натурально, как у живой. Нефертити, казалось, третье живое существо в этом бунгало…

— Мне пора, — собралась Светлана.

— Верно. Идите, Света.

Прощание было недолгим — всего-навсего дружеский кивок головы.

А Нефертити пялила глаза. Может, укоряла, а может, была ей непонятна эта человеческая особь двадцатого века, которая именовалась Львом Мочаловым. Любопытно, как вели себя влюбленные вроде нас со Светой во времена Нефертити? И что говорили они при этом?..

Было девять часов. Во дворе заливался хриплым лаем Шарик. Фауна на ближайших деревьях, кустах и лужках в полную силу давала знать о себе: чирикала, свистела, кряхтела, вздыхала, аукала, крякала, гоготала, кудахтала, кукарекала, мычала, рычала, пищала, визжала, лаяла, шипела, квакала…

Было лень вставать. В этом я, по-видимому, признался вслух, так как Нефертити очень удивилась. Она невероятно выпучила глаза, и рот у нее расползся до ушей. Я подумал: как могла понравиться мне такая женщина? Где были мои глаза? Однако через секунду египетская царица снова приняла обычное выражение…

Ко мне постучали.

— Одну минутку, — крикнул я, укрываясь легким одеялом.

Ко мне явилась Анастасия Григорьевна. На ней была косынка — как всегда, снежно-белая. И, как всегда, черное платье. Но самое главное — чем-то обеспокоена. Это было тоже ясно.

— Извините, — сказала хозяйка.

— Нет, это вы должны извинить меня.

Кашлянула в кулак. Явно готовилась к какому-то монологу. Нутром угадывал, о чем она поведет речь.

— Лев Николаич, — начала старуха, — моя Светлана на свиданку к вам приходила.

— Да, — подтвердил я, — мы с нею беседовали. Умная девушка.

— Умная? — Старуха махнула рукой. — Теперь нет умных. Все они на один покрой.

— Не скажите, Анастасия Григорьевна. Светлана не такая, как все.

— А я ведь с просьбицей, Лев Николаич. И вот чего я хотела просить. Светлана — девочка скромная. Наивная в жизни. Кроме материнского подола, что она видывала? Почитай, ничего. Ну, бредит вами. Чисто по-девичьи. Я-то чую это.