Георгий Гулиа - Три повести

И он умолкает. Точно и не он говорил: губы, лицо, все мускулы — каменные.

— Еретик, — бросает Лидочка. — Не слушайте его. Это на него нападает. Иногда.

— А вы — чудаки! — Это опять подает голос Валя.

Лидочка приподнимается на руках. Смотрит на меня вопросительно. Я пожимаю плечами — дескать, не солидарен с Валей.

— Его укусила муха цеце, — говорит Лидочка.

— Ничего подобного, — возражает Валя. — Вы совершенно лишены всякой философичности. А наверное, лет пятнадцать изучали философию.

— Вот именно — изучали! — со значением произносит его жена.

— Надо не только изучать, но, изучая, вырабатывать в себе особый взгляд на жизнь, особую точку зрения. Из ваших слов я понял, что вы оба по своей природе — обыватели. Простые смертные.

Я сказал, что горжусь тем, что простой смертный. Что в этом плохого?

— Ну и будьте им! — зло бросает Валя.

Молчание. Молчание. Все трое молчим.

А затем шепотом я спросил Лиду: «Что с Валей?» Она дала понять, что у них вышла какая-то ссора и Валя не в духе.

«Черт возьми этих супругов, — подумал я, — на кой они ляд живут вместе, ежели все время цапаются и дуются друг на друга? Хорошо жить вдвоем, когда полное понимание и согласие… Только так!» И я вознес хвалу аллаху, который оставил меня до поры до времени холостяком…

Я сказал вслух:

— Философия моя такова: жизнь прекрасна, наша планета уникальна, и нам надо беречь и жизнь и планету.

— Так рассуждают мещане атомного века, — огрызнулся Валя. — Какая разница между мещанином, влюбленным в свой крохотный домик, и вами, не чающими души в своей крохотной планете? Вы вместе с вашей Землей — песчинка среди миллиарда галактик. И вы одиноки так, что даже и не подозреваете. А когда получше разберетесь в своем одиночестве — подохнете от тоски.

С утверждением, что наша планета — песчинка во вселенной, спорить не приходилось. До ближайших звезд, на которых можно — подчеркиваю, можно — предположить присутствие жизни в той или иной органической форме, от четырех до девяти световых лет. Достичь их даже на фотонной ракете — сущая химера. Далеко, далеко вокруг — холод, пустота. Сплошное жужжание водорода на волне в двадцать один сантиметр. Это, конечно, одиночество. Полное. С этим нельзя не согласиться. Но что же из этого следует? — спросил я Валю.

— Постарайтесь унять свои страсти, — посоветовал он. — Вот что!

— Как это понимать?

— Исключительно философски. Не прыгай, человече, выше своей головы. Пойми трагичность своего положения!

— Трагичность?

— Если угодно: трагикомичность. Да-с, царь природы, так обстоит дело! Вы можете любоваться сколько влезет закатами и восходами, можете делать вид, что вы довольны всем, — это ваше право, уважаемые мещане двадцатого века.

Мы с Лидочкой напустились на него. Изобличили в нем пессимиста, заклеймили его как мрачного философа. Он слушал нас безучастно, упершись носом в небо.

— Что же нам делать? — спросил я. — С горя рвать на себе волосы?

— Зачем?

— Вот я и спрашиваю: зачем? Зачем, отталкиваясь от факта мироздания, от фактического положения нашей планеты среди галактик, рядиться в трагиков?

— Затем, чтобы ощутить свое ничтожество.

— Ну, знаете…

Я присел. По-турецки поджал под себя ноги. Спросил Лидочку: не похож ли наш спор на спор двух схоластов? Она сказала, что похож, ибо безрезультатен…

— Я вам скажу так, — продолжал Валя несколько горячее, я бы сказал, человечнее. — Учитывая наше одиночество, надо обратить внимание на какие-то иные проблемы. Как это делает человек на пустынном острове, с которого ему никогда уже не выбраться: смириться и заняться усовершенствованием духовных качеств и благоустройством жизни, начисто выскребая из души жестокость и властолюбие.

— Устроить подобие всемирного монастыря?

Валя повернулся ко мне. Он казался сердитым. Лоб его испещрен морщинами.

— Знаете что, Лев Николаевич? Я — ученый и знаю наше истинное положение. Недалеко то время, когда один современный алхимик сможет начисто уничтожить весь наш шарик своим адским изобретением. В этой обстановке наш долг заключается в том, чтобы взяться за ум и поскорее взглянуть на мир несколько иными глазами. Бьет час! — закончил Валя многозначительно. И полез в воду…

Жена его усмехнулась, глядя ему вслед.

— Конец света! Ясно вам? — сказала она.

— Что с ним, Лидочка?

— Наверное, разойдемся… — Ее безразличный тон поразил меня, и я подумал, что дело это у них давно решенное. И, как бы подтверждая мою мысль, она объяснила: