Георгий Гулиа - Три повести

Интересно, как бы на моем месте поступил Дюма? Он, как известно, не знал в любви преград. Как бы то ни было, рад, что поступил именно так, как поступил.

— Слушай, начальник, — сказал мне Леварса Ануа, — зачем ходил к Матуа?

— Директору рыбозавода?

— Да.

Я объяснил ему, что это было проявлением чистейшей воды любопытства. Просто рыбки захотелось, и мы пошли к нему.

Леварса покачал головой. Недоверие к моим словам сквозило в каждом его слове. Нет, он был уверен, что я лгу. Он сказал:

— Разве за рыбой на рыбозавод ходят?

— А куда же?

— К рыбакам, у которых динамит имеется.

— Что они, рыбу глушат?

— Да еще как! Разве вы не слышите?

(Верно, время от времени в разное время суток раздавались взрывы где-нибудь у мыса Кастора или мыса Поллукса. Но кто мог предположить, что это браконьеры бесчинствуют?)

— Да, браконьеры, — подтвердил Леварса. — Они. А кто же? Одну рыбу берут — миллион губят. Рыба есть у браконьеров. Хотите кефаль? А? Такую свежую?.. А у Матуа — что? У него одни бинокли и эти… Как их?.. Барометры! Правда, и радио есть. Но разве радио поймает что-нибудь?

Я сказал, что, по моему твердому убеждению, Матуа не на своем месте.

— Почему? — спросил Леварса.

— Он же не специалист…

Леварса сделал вид, что говорит серьезно. Притворился крайне наивным… Напротив, Матуа большой специалист, утверждал он.

— Я этого не заметил, — сказал я.

— Как — не заметил?

— Он ничего не понимает…

— Он все понимает!

— Мы с вами, Леварса, по этому вопросу не договоримся.

Он взял меня за пуговицу рубашки и внушительно сказал:

— Матуа — прекрасный специалист: он знает, как нужно лизать одно место всем начальникам.

Я пожал ему руку. Теперь мы поняли друг друга.

Леварса был уверен, что я напишу фельетон. Таких людей, дескать, надо давить, как клопов. А впрочем… При ближайшем рассмотрении Леварса оказался ярым пессимистом. Он не верил в фельетон, не мог вообразить себе силу, способную сокрушить этого Матуа. Такой человек, дескать, еще не рождался. Вот раньше в Абхазии, сказывают, жил герой нарт Сасрыква или герой Абрискил. Они никого не боялись, потому что правду любили. Сейчас в Скурче самые большие герои — это Матуа и Шукур. Что захотят, то и сделают. Предколхоза у них в кулаке, предсельсовета — за пазухой…

— Ой ли? — усомнился я.

— Не верите?

— Это же страшно, Леварса.

— Если страшно, надо что-то делать. Я — маленький человек. Я — темный человек. Это правда. Если меня спросят: Леварса, скажи, что делать? — я скажу.

Я решительно возразил:

— Во-первых, вы человек не маленький. Во-вторых, не темный. Вы — полноправный гражданин. Это значит, что в ваших руках большая сила.

В его глазах зажглись веселые огоньки. В усах играла улыбка. Такая ироническая, снисходительная, точно перед ним стоял ребенок. Я говорил вполне искренне, и его отношение к моим словам — эта ухмылка — возмутило меня.

— Вы циник, — сказал я в сердцах.

Его лицо приняло каменное выражение. Леварса все время играл, точно актер, и я не мог понять, когда он бывает самим собой.

— Циник? — спросил он сквозь стиснутые зубы.

— Да, потому что уверен, что все, о чем говорю, вам известно давным-давно…

— Может быть.

— Зачем же, в таком случае, вы задаете мне наивные вопросы?

— Потому что ты сам наивен.

— Я?

— Да, — сказал Леварса, и снова заиграла в его усах снисходительная улыбочка.

— Докажите это!

— Пожалуйста.

Леварса закурил, снял башлык и накинул его на плечи.

— Давайте присядем, — пригласил я его.

— Если сяду, проговорим до вечера, — сказал он. — Значит, — как это ты сказал, — я полноправный гражданин?

— Да.

— Значит, я тоже виноват?.. Значит, не смог я разоблачить Шукура и Матуа?

— Да.

— Вы так пишете в своей газете?

— Да. Считаю, что каждый человек должен пользоваться своим правом.

— Хорошие слова!

— Я знаю многих, очень многих, которые пользуются этим правом. И отлично пользуются!

— Слава богу.

— Что слава богу?

Леварса пыхнул дымом:

— Слава богу, что есть такие люди. А иначе бы что с нами было? Какой-нибудь Шукур окончательно сел бы нам на шею и погонял бы нами. Да! Как буйволами!

— Тогда о чем же мы спорим?! — воскликнул я.

— О чем?

— Да, о чем?

Леварса объяснил:

— Вы сделали дырку в бумаге, на которой пишете, и через эту дырку смотрите вокруг. А у меня — глаза. Я все вижу вот так. — Он вытянул правую руку ладонью кверху. — Вот так! Вижу и говорю: жизнь — такая, и люди — такие, и начальство у нас в Скурче — такое!