Георгий Гулиа - Три повести

Чего не ждали — того не ждали! Валя всплеснул руками и чуть не покатился со своего ящика. Я был потрясен: рыболовецкий начальник, ненавидящий рыбу! Скажем прямо: ничего себе явленьице. Так и просится в фельетон. А может, это шутка?

— Разве это удивительно, уважаемые товарищи? У меня холецистит. Один врач даже выразился так: цирроз. Эта болезнь есть самая страшная. Я ем только отварное. Надо в день питаться пять раз. А еще лучше — шесть. Понемногу, уважаемые товарищи. Хорошо, что рыбы нет…

— Как нет?

— Вот так, уважаемые товарищи, нету.

— В море нет?

— Конечно, в море. А на суше рыба не проживает. Я вам скажу откровенно: море тоже влияет на человека. Вы знаете морскую болезнь, уважаемые товарищи?

Мы дружно закивали.

— Это, знаете, кишки выворачивает. Кишки можно полоскать, как белье. Уважаемые товарищи, когда болеешь этой мерзостью, не только жить не хочется, но даже сдыхать противно. Вы думаете, эта болезнь приходит только во время шторма?

— А когда же? — Валя нервно заерзал на ящике.

— Это неточно. Еще хуже вот такое море.

Матуа указал пальцем — почему-то большим пальцем, а не указательным — на распахнутую дверь конторы, туда, где синело тишайшее море.

Мы с Валей многозначительно переглянулись.

— Такое море чем опасно? — невозмутимо продолжал рыболовецкий начальник, куря папиросу торжественно-медленно. — Думаешь так: сейчас похожу на сейнере. А как начнется качка, ты словно в абхазской люльке лежишь, завернутый в пеленки. Рукой, ногой шевельнуть не можешь. Как дурак лежишь. Только, извиняюсь за это, рвешь, как последняя сволочь. Это разве дело? Я вам, уважаемые товарищи, скажу так: море — опасная вещь. Скажу почему: если сейнер перевернется? Или, скажем, баркас? Что тогда, спрашивается, уважаемые товарищи?

— Плыть придется, — ответили мы, как ученики на уроке.

— Правильно, — сказал Матуа. — Надо плыть. Я теперь знаю: есть стиль брасс, есть саженка, есть баттерфляй. Может, стилей много, а жизнь свою, извиняюсь перед вами, спасать надо. При чем здесь стиль, если плавать не умеешь?! Я всегда был в номенклатуре. Я скажу прямо, по-товарищески: я здесь шесть месяцев и три дня, а работаю как будто всю жизнь… И потом… эти рыбаки. Их мало, но все они грубые. Если их один день не выпустишь в море — они ругаются. Извините, товарищи, но за такие слова человека стреляют. У нас. В горах. А я должен все это слушать. Нет, я уже подал третье заявление. Не хочу и не могу работать!

— Что же вам сказали? — спросил я.

Матуа величественно загасил папиросу, основательно помяв ее о стенки массивной пепельницы.

— Что ответили? На мои заявления? — Он подумал. — Меня все знают. И в райкоме. И в министерстве. Я же двадцать лет в номенклатуре. Сказали, что так просто этот вопрос решать нельзя. Я понимаю: надо работу подобрать, надо проект решения подготовить, надо согласовать и по партийной и по советской линии.

— Ясно, — сказал я.

— Не так просто, — заключил Матуа. — Я так думаю: проведу я, значит, ремонт рыболовецких приспособлений и осеннюю путину проведу — и опять подам заявление. В райкоме меня хорошо знают. Там у меня знаете сколько друзей? — И опять улыбка, которая мгновенно сменилась скорбью Данте. — Я лично буду руководить осенней путиной, если не уйду до того. Вы знаете, уважаемые товарищи, что такое море?.. Опасная штука. Я в детстве чуть-чуть не утонул. С тех пор не могу его видеть. У меня начинает сердце стучать, когда я приезжаю в контору и вижу воду. А когда рыба попадается на глаза, меня, извиняюсь, начинает тошнить.

Матуа, видимо, что-то вспомнил. Включил рубильник. Вскоре что-то загудело, и начальник взял в руки микрофон. Приосанился и важно произнес:

— Алло, алло! Я — «Камбала»! Я — «Камбала»! Прием!

Он это повторил несколько раз. Я уже заподозрил было его в мистификации, ибо трудно предположить, что железный лом может когда-либо заговорить, если даже об этом его попросит сама камбала. Но не тут-то было! Репродуктор гаркнул из паутины, украсившей весь правый верхний угол конторы:

— Я — «Форель»! Я — «Форель»! Прием!

Матуа кашлянул:

— Слушай, Ризабей, как дела?

— Хорошо, — ответил Ризабей жизнерадостно. — Живем, хлеб жуем. А ты?

— Я уже жевал хлеб. Прием!

— Слушай, Темраз, у тебя, говорят, хорошее вино и козленок имеется… Прием!

— Ты не ошибся. Приезжай! А если хочешь, есть и телячья лопаточка.

— Телячья? Я — за! Прием!

— Ты уже свободен?

— Как птица.

— Я — тоже.

И в эфире два рыбака условились о встрече.