Георгий Гулиа - Три повести

— Умоляю вас, — проговорил он, — не пытайтесь равнять меня с детьми. Посмотрите: я сед. Поглядите в глаза. В них уже старческий холод. Разве нельзя учить, так сказать, и от противного? Как в некоторых математических задачах. Я не литератор, — продолжал Кирилл Тамшугович, — но знаю, что вся мировая литература на протяжении четырех тысячелетий — это еще с египетских литературных памятников! — повествовала о различных превратностях судьбы. Но были и трубадуры, те, что на пирах пели. Но они позабыты. Вы понимаете, позабыты! И никто не в силах воскресить их. Когда я все чаще читаю, что необходимы конфликты в книгах, с этим соглашаюсь всей душой.

Он шел и говорил. Ему уже не нужны были мои вопросы или возражения. Неожиданно он открывался с новой стороны. Под его грубоватой, вернее, угловатой внешностью все явственнее различалась чувствительная душа.

Кирилл Тамшугович неожиданно остановился, преградив мне дорогу.

— Знаете, Наталья Андреевна, я иногда думаю о стиле. Стиль — очень странная штука. Такая же странная, как человек. Как бы все это объяснить?.. Вот я очень люблю женщин…

Я поразилась такому обороту.

Но он, не давая мне возможности вставить слово, поспешно добавил:

— Нет, нет, я имею в виду отвлеченную женскую красоту. А не определенную женщину конкретно. Знаете, какой вопрос я задал себе в Лувре? Вот какой. Существуют на свете три женских портрета, которые восхищают меня. Какой из женских портретов, спросил я себя, хотелось бы повесить в своей комнате? Не правда ли, странный вопрос?

— Да, необычный, Кирилл Тамшугович.

Он продолжал:

— Во-первых, что это за портреты? Вы о царице Нефертити слыхали? Она была женой египетского фараона Эхнатона. Сохранился ее скульптурный портрет работы Тутмоса. В «Огоньке» печатали снимок. Не знаю, была ли Нефертити красавицей, но Тутмос изобразил ее почти богиней. Вторая богиня — это Джиоконда. Она в Лувре. Джиоконда потрясает. Своим лицом. Глубиной души. Умом. А третья… Кто третья? Как думаете?

— Наверное, Сикстинская мадонна…

— Нет. «Мадам Самари» Ренуара. Которая в Москве.

Мы двинулись дальше. Из-за кустов показался какой-то человек. Он стремительно пошел нам навстречу, словно хотел столкнуться с нами.

Человек поздоровался с директором по-абхазски и что-то сказал ему скороговоркой. И тут же исчез, перейдя через дорогу. Это был Машь Базба.

Кирилл Тамшугович казался смущенным.

— Что сказал этот Базба? — полюбопытствовала я.

— А вы его знаете?

— Да, была у него дома. Кстати, его сын опять пропускает занятия. Что же он сказал, Кирилл Тамшугович?

Он пожал плечами.

— Какую-то чушь.

— А все-таки? — настаивала я.

— Он сказал… Как бы точнее перевести? Он говорит: «Сказанное слово не пропадает. Оно долго ищет пристанища и найдет его непременно. И тогда сбудется сказанное».

— Все?

— Все!

— Бог с ним, — сказала я, припомнив глупое предсказание Базбы.

— Так о чем же это мы? — пытался вернуться к нашему разговору Кирилл Тамшугович. — Да! Так вот, стало быть, о женских портретах. Я бы выбрал портрет Самари. Он такой розовый. Необычный. В этих портретах отобразились не только три эпохи, но и три взгляда современников. Три различных видения. Три точки зрения художника. Они одна другую не исключают, но строго соответствуют своему времени, духу времени. Так вот, мне ближе всего, понятней и притягательней портрет Самари. Я бы его повесил у себя дома. Именно этот портрет из трех. Вам моя мысль ясна? Говорите прямо, я физик и в этих вопросах могу ошибаться.

Я честно сказала ему:

— Знаете, Кирилл Тамшугович, в том, что вы сказали, много нового для меня. И мне кажется, что вы правы. Искусство имеет право на жизнь, если оно современно… Так ведь?

Он утвердительно кивнул.

— До свидания, — сказала я.

— А все-таки, Наталья Андреевна, что имел в виду этот Базба? Он ведь слов на ветер не бросает. А все с умыслом… Ведь он очень наблюдательный и умный.

Кирилл Тамшугович был озадачен. Я попыталась успокоить его. Мало ли что придет на ум деревенскому шаману?

— Ладно, — сказал он, — провожу вас до дому. Если не возражаете.

И мы пошли дальше.

Глядя на нас со стороны, можно было, пожалуй, вообразить, что мы увлечены друг другом. Не знаю, что думал Кирилл Тамшугович, но я могла поручиться, что он нисколечко меня не интересовал как мужчина. Он был для меня директором, хорошим собеседником — и все. Но чем больше я убеждала себя в этом в последнее время и чем больше внутренне опровергала «предсказание» Базбы, тем больше мне хотелось проникнуть в душу своего директора. И в то же время я отдавала себе отчет в том, что все это глупости, что ни к чему все это, совершенно ни к чему…