Георгий Гулиа - Три повести

Настроение у меня было хорошее. Я ела не спеша, в свое полное удовольствие, благо день был воскресный.

После завтрака инженер занялся хозяйством. Ходил по двору, присматривался то к плетню, то к дому.

— Доложу вам, Наталья Андреевна, — сказал он, — что хозяйство приходит в упадок. Плетень надо ремонтировать. Крышу тоже. На нее уйдет не менее трех тысяч дранок… Я предлагаю маме переехать ко мне, в город. В квартире есть газ. Есть ванна. Уговорите ее.

Старуха погрозила ему пальцем. Она ни за что не переедет в город. Там очень большие дома и очень шумно. Там нет леса. Что делать в городе? Разве там воздух? Там душно, как в тесной каморке. Зимой в городе нет снега, а здесь он как вата — белый, сухой!

— Слышите? — говорил инженер, продолжая свой осмотр. — Мама знать не хочет города.

— Она права, — заступилась я.

— Вот как! Союз заключаете? Против меня?

Старуха шепнула мне, что сын в плохом настроении. А я не заметила признаков плохого настроения у Нурбея Ясоновича. Напротив, он казался веселым, щедро расточал улыбки.

На уроках по литературе мы разобрали «Муму» и «Кавказского пленника». Ученики отвечали с душою. Тургенев и Толстой пришлись им по сердцу. Я вспомнила свои школьные годы. Разве не так же нравились они и мне! Я считала, что ничто не может сравниться с ними. Ну, а нынче? Говоря откровенно, читая их, восторгалась ими по-прежнему, но сердце требовало еще чего-то. С большим удовольствием прочитала бы ученикам современное и талантливое, но программа требовала именно «Муму». У нас в университете выступал один писатель. Назовем его N. Он доказывал: важно то, о чем написана вещь, и маловажно, как она написана. Помнится, студенты напали на него и заставили в конце концов признать, что форма важна не менее содержания.

Внимательно читая программу по литературе, я обратила внимание на то, что ее составители очень уж сильно нажимают на содержание, на идейную, на воспитательную сторону и мало или почти не касаются формы, художественности. Не представляю себе, как это можно делить художественное произведение на две части. Это не отдельные части, а одно неделимое целое.

Я решила по мере сил исправить этот недостаток программы. Свои соображения высказала Кириллу Тамшуговичу. Мы с ним возвращались из школы домой: я — к себе, а он — к себе. Наступали сумерки. Над Дубовой Рощей тишина. Небо нежно-голубого цвета с эмалевой фактурой. Сентябрь давал знать о себе легкими ночными заморозками и вечерней прохладой. А днем по-прежнему стояла жара.

Кирилл Тамшугович глядел себе под ноги, точно боялся споткнуться. Внимательно слушал мои замечания по программе.

— Ну что же, — сказал он, — вы, на мой взгляд, совершенно правы. Глупо рассуждать о художественном произведении, как о какой-нибудь статье или научном трактате. К сожалению, мое поколение сплошь отравлено этим вульгарным подходом к литературе. Нам втолковывали нечто архисоциологическое. Например: кто такой Онегин? Ответ: продукт помещичьего строя. А Печорин? Тоже. Или что-нибудь еще в этом роде. Надо прививать детям вкус к прекрасному. Это — самое главное.

Он добавил, что вполне согласен и с тем, чтобы на уроках литературы разбирались также переводы с абхазского…

— А я думала, что вы мои слова мимо ушей пропустили, — сказала я.

— Почему?

— Потому, что вы… Кажется, вас занимает что-то другое…

Он посмотрел на меня испытующе и снова перевел взгляд на землю.

— Извините, — сказала я, — мне это, должно быть, показалось.

Потом мы снова заговорили о литературе. К моему удивлению, директор был в курсе журнальных новинок. Он знал многое из того, чего не знала я, и попытался выяснить мои литературные вкусы. В общем, взгляды у нас совпадали. Ни я, ни он не были удовлетворены современными произведениями полностью. Я винила писателей в неумелом пользовании всеми богатствами литературного языка. Кирилл Тамшугович соглашался с этим, но с оговорками. Главный порок он видел в другом — в поверхностном изображении жизни. И еще порок — мало лирики.

— Вам нужна любовь? — смеясь, спросила я.

— Отчего бы и нет! — живо отозвался директор. — И любовь тоже. Только имейте в виду, что мне не пятнадцать и не двадцать лет. Просмотрите толстые журналы. Царствуют по преимуществу сантименты начала девятнадцатого века. В романах я не нахожу глубокой философии наших дней. Слишком чистенько и гладенько все изображается.

— Мы должны иметь перед собой идеалы, Кирилл Тамшугович.