Георгий Гулиа - Три повести

Девушка прижалась щекой к его руке и прошептала нежней родниковых струй:

— Хороший, хороший…

Может быть, женщины ничего и никогда не говорили нежней, чем эти два простых слова. Даур почувствовал себя на седьмом небе, и с этих заоблачных высот мир показался ему добрым, веселым, а мелкие земные страсти уступили место возвышенным. Вот следствие той любви, о которой я вам говорил выше: любви страстной и в то же время слепой. Имел ли право Даур даже в эту прекрасную минуту забывать о Кучуке-эффенди, об отце Саиды? Нет и тысячу раз нет! — таково мое мнение. Мы увидим дальше, прав я или нет.

Саида все теснее прижималась к Дауру. Она могла бы поклясться, что любит Даура, любит безумно. Однако Саида молчала. Девушка помнила отцовские наставления и считала, что надо в точности следовать им. Вот почему вместо девичьих признаний в ее устах прозвучали спокойно-холодные слова:

— Ну, расскажи, что же произошло у вас.

И Даур рассказал ей все, что случилось в минувшую ночь, припоминая все подробности. Она слушала его внимательно, не прерывая вопросами. А он не замечал ни солнца, поднимавшегося все выше и выше, ни людей, торопящихся на рынок, ни гусей, вперевалку идущих на болото и неистово гогочущих.

Представьте себе паука: он сидит в углу, сидит терпеливо и неподвижно, уверенный, что жертва все равно не уйдет от него. Он уже ощущает легкую дрожь паутинки, но не торопится…

Словно паук, сидит купец посреди четырех стен своей комнаты. А мысли его там, у изгороди, где дочь разговаривает с сыном рыбака. Каждое утро приносит какую-нибудь новость. Что услышит Кучук-эффенди сегодня?

Перед Кучуком стынет чашка кофе. Из узенького, как в тюремной камере, окошка льется скупой свет. В комнате сумрачная тишина. Окно на три четверти завешено плотной материей. Все устроено так, чтобы надежнее отгородиться от любопытных ушей и глаз: и дорогие ковры на стенах и на полу, и тяжелые занавески на дверях, и это мрачное освещение…

Купец перебирает янтарные четки. Это невысокий, плотный человек с заметным брюшком. Редкие волосы всегда прикрыты феской. На лице — выражение озабочености и деловитости, так необходимое торговому человеку. Ему за пятьдесят, он нетороплив в движениях, не бросает слов на ветер. Если повнимательней присмотреться к его глазам, то нетрудно заметить некоторое несоответствие между внешним спокойствием и горячим огоньком, мерцающим на дне его глубоких глаз. Этот огонек порою разгорается, но купец умеет вовремя взять себя в руки.

Торговые дела Кучука — если это кого-нибудь интересует — шли неважно. Та часть гроссбуха, в которой учитывались расходы, заполнялась из месяца в месяц. Людям, как видно, было не до шелков, и купец терпел явные убытки. Другой бы на его месте давно прикрыл свою лавочку. Но у Кучука дела поважней торговли шерстью и шелком. Расчетливый бог торговли давно уступил место в этой тесной лавчонке богу воинственному, и Кучук мог называться купцом лишь постольку, поскольку над входом в лавочку висела пестрая вывеска.

Вороша события того времени, события порою кровавые, знакомясь с деятельностью многочисленных купцов, вроде Кучука, нельзя ли удивляться наивности, с какой иные местные правители смотрели на подданных Гермеса. С провинциальным радушием принимали такие правители купцов и пригревали их под своим крылышком. Многим и в голову не приходило, что заморские торговцы вместе с шелками и разными безделушками привозят смертоносный яд, действие которого рано или поздно испытывают на себе не в меру гостеприимные хозяева. Жизнь, как известно, беспощадна — она зло наказывает ротозеев. Но если человек, которому, как говорится, доверены бразды правления, почему-либо не воспользовался своей властью и не сумел охранить интересы страны и народа от врагов явных и, что еще важнее, от врагов тайных, то он совершил по крайней мере два тягчайших преступления: перед собственным народом и перед своими потомками. Мы с вами еще увидим пагубные последствия гостеприимства оказанного Кучуку-эффенди…

Купец получил кой-какое образование в европейском смысле этого слова. В молодости он плавал на английских купеческих судах, позже — на военном корабле, где обучался артиллерийскому искусству. Коммерческие способности он развивал в себе постольку, поскольку того требовала специальность лазутчика. Военные принципы Кучука основывались на тактике бедуинов — стремительность, внезапность: «Подул самум, убил все живое и так же мгновенно исчез, как появился». Неудачи султана на Черноморском побережье купец объяснял недостаточно решительными действиями против горцев. «Они еще продолжают жить! — говорил Кучук, думая о горцах. — Они живут нам на позор!» Теперь, спустя полтора столетия, мы можем сказать с уверенностью, что это не было частным мнением одного незадачливого шпиона, но программой всей султанской Турции, программой, проведенной в жизнь с необычайной жестокостью во второй половине девятнадцатого века.