Георгий Гулиа - Три повести

Даур время от времени, словно невзначай, касается своей грубой ладонью девичьей руки. Саида не протестует. И каждый раз, когда он прячет руку, боясь обидеть возлюбленную грубым прикосновением, она обращает к нему взор то лукаво-сердитый, то поощрительный. И он снова осмеливается повторить свою невинную проделку. Тогда улыбаются оба: она — дерзко, а он — виновато, как не искушенный в любви человек.

Обычно Даур оживлен и разговорчив в присутствии Саиды. Но нынче он задумчив. Молодой человек словно разглядывает воду на дне глубокого-глубокого колодца. А девушка, как и тысячи ее сестер в такие минуты, требует слов. Она хочет слышать голос влюбленного, только его голос.

— Ты сегодня скучный какой-то, — говорит Саида капризно, как и подобает красотке. — Молчишь, ничего о себе не расскажешь.

— Мне приятно быть возле тебя…

— Ты бледен, — продолжает Саида. — Ты плохо спал?

Даур утвердительно кивает.

— Почему?

Вот вопрос, которого всегда должны остерегаться мужчины! Лучше до него не доводить дело. Это коварное «почему?» заставляет обычно изворачиваться и лгать — с тем, чтобы в конце концов признаться во всем…

Даур попытался взять себя в руки, твердо решив не уступать девушке и ни в чем перед ней не открываться.

— Почему? — повторяла турчанка, уловив минутную нерешительность молодого человека и заподозрив его в измене.

— Я почти не спал…

— Разве ты не был вчера свободен от службы?

— Страшная буря… — Начал Даур, но так неуверенно, что и младенец уличил бы его во лжи.

Она покачала головой.

— Нет, неправда.

— Я думал о тебе, Саида…

— Что же ты думал обо мне?

— Я мечтал о том дне, когда смогу увезти тебя из этой ненавистной лавки.

— Возможно, но это не все. Признайся честно — не все?

Даур потупил взор.

И тогда, чтобы ускорить допрос, Саида прибегла к простому, но веками испытанному приему.

— Я знаю все, — заявила она упавшим голосом. — Это должно быть, та самая девушка, которая живет за рынком…

И она уронила голову на руки, и плечи ее дрогнули. Саида по-настоящему разволновалась. Мысль о том, что Дуар мог вот так же, как с нею, встречаться с другой девушкой, казалась ей невыносимой.

Даур опасливо осмотрелся. «Позор, — подумал он, — ежели кто-нибудь застанет меня с плачущей девушкой! Что тогда скажут люди?» И этот крепкий человек, не ведавший страха, вдруг размяк от каких-то двух капель девичьих слез…

Теперь вы сами, друзья мои, можете убедиться в том, что мужской характер Даура был не только не целен, но имел весьма существенные слабости. Дело в том, что молодой человек порою испытывал прилив той наивности, которая, если не бороться с ней, превращает мужчину в тряпку (состояние, которое презирают, в первую очередь, сами женщины).

— Саида… перестань, Саида, — говорил Даур, озираясь, как преступник. — К нам нежданно-негаданно явились гости… Гости из Турции. Вот и все!

— Какие гости? — едва слышно спросила девушка.

— А как ты думаешь, кто?.. Сам княжич Аслан. И с ним еще один молодой турок…

— А ты меня мучил! — проговорила девушка, с облегчением вытирая глаза кончиком кисейной шали.

— Как тебе к лицу эти слезы! — воскликнул очарованный Даур.

Девушке все еще не верилось.

— Неужели они так взволновали тебя?

— Что правда, то правда — взволновали, и даже очень, — ответил Даур. — Каждый, кто любит свою страну, не может не волноваться… Он должен волноваться, если он мужчина.

— И он разговаривал с тобой?

— Кто? Княжич?

— Да.

— Мой отец и я уполномочены посредничать между ними, — не без гордости проговорил Даур, кивая в сторону крепости. И девушка поняла, что он имел в виду. Молодой человек продолжал: — Я уверен, что их удастся помирить. Аслан уже не тот Аслан, каким был раньше. Теперь он шелковый. Наконец-то кончится глупый раздор. Князья Маршаны и Диапш-ипа лопнут от злости. И поделом!.. — Даур угрожающе повторил: — Никому не дозволено превращать в игрушку свой родной край!

Саида положила руку ему на плечо. Даур продолжал с воодушевлением:

— Каждый человек любит мать, отца, любит сестер и братьев. Он берет себе жену и делает ее хозяйкой своего сердца. Но над всеми близкими и дорогими, над всеми родными и бесценными, словно Эльбрус, высится одно великое имя: родина! Мать обидишь — она простит. Жена, быть может, поверит раскаявшемуся супругу. Но родина ничего не прощает, она помнит и доброе и худое — тем и прекрасна она!

Молодой человек весь преобразился. Исчезла его неразговорчивость. Казалось, дай ему крылья — и он взлетит. Он говорил искренне, говорил о том, во что свято верил… Даур стиснул кулаки, точно сжал в них души всех своих врагов. Куда девалась его замкнутость! Ее как не бывало!