Кэтрин Хайд - Когда ты был старше

Меня это озадачило: Бен каждый день одевался самостоятельно и вполне успешно. Должно быть, сказывался стресс. A-а. Еще один плюс, который, по сути, был минусом. На нем была самая немыслимая рубашка за всю историю одежды. Из розово-фиолетовой шотландки. Я даже не знал, что у него есть такая нелепая, не говоря уже о том, почему он ее выбрал. Только ведь он конкретно спросил меня, какую рубашку надеть. И я конкретно позволил ему выбирать самому. Так что я промолчал. Про рубашку, по крайней мере.

— Бен, — произнес я.

— Что? — я уже знал, что ему это не понравится. Я это видел.

— Не очень-то вежливо выходить приветствовать гостей, пока не оденешься до конца.

— Мне всего одна пуговица осталась.

— Зато ты застегнулся неправильно.

— Правда?

Он подхватил рубашку за низ, задрал ее концы как мог высоко и пристально взглянул на пуговицы, выставив белый, как тесто, живот. Я не смел взглянуть, как отнеслись к этому Назир и Анат. Было бы чересчур печально, если бы они сочли, что мой брат жалок. Я понимал: они сочли. Как могли они этого не сделать? Просто я не желал убеждаться в этом.

— Ой, — произнес он. — Ага. Как так получилось? — и он принялся снова расстегивать рубашку.

— Бен! — прикрикнул я громче, чем собирался.

— Что?

— У себя в комнате.

— Хорошо. Хорошо. Прекрасно.

И Бен неуклюже поковылял к себе, явно обиженный.

Я повернулся к Назиру, собираясь извиниться за поведение Бена. Но он, подняв руку, остановил меня.

— Не надо, ничего говорить не надо, — сказал Назир. — Вам незачем извиняться за своего брата. Он такой, какой есть. И старается изо всех сил, я уверен.

— Видимо, так и есть. Обычно он лучше справляется с заботами о себе. По-моему, он нервничает из-за присутствия людей.

В этот момент Бен появился вновь. На этот раз он сильно опередил обычное расписание. Я не мог понять, как ему удалось обернуться так быстро. Рубашка на нем была застегнута правильно, но не заправлена. Я предпочел не заметить этого.

Прическа у него выглядела смехотворно. Парикмахер я был совершенно никудышный.

— Я не нервничаю, — сказал Бен. — Кто нервничает, так это ты. — Он сел на диван так близко ко мне, что наши бедра почти столкнулись. — Расти на самом деле сегодня весь день нервный. Я подумал, что он собрался умирать.

Тягостное молчание.

— Бен смотрел телевизор, — стал объяснять я. — И я был с ним в комнате. Вдруг неожиданно показали кусок записи, когда самолет врезается в одну из башен. Я видел это всего один раз — прямо из своего окна. Вы понимаете, в реальном времени. Когда это происходило в действительности. С тех пор записей этого события я не видел. Я действительно воспринял это тяжело. Поразительно, как долго я не думал об этом. Но стоило вызвать в памяти — и полное потрясение.

— Бедный Рассел, — произнесла Анат.

— Мне, — сказал Назир, — тоже невмоготу смотреть на это, и это никак не связано со мной лично. Это очень печально.

— Да нет, — произнес Бен. — Не в том дело. Он и без того уже нервничал.

— Ладно, — я тут же вскочил на ноги. — Не тороплю вас к столу, но все уже готово. Бен, пойдем, поможешь мне на кухне.

— Хорошо, — кивнул он.

Я стоя смотрел, как он медленно поднимал себя на ноги.

— Я приду, — сказал он.

— Я подожду.

Я не рисковал оставлять Бена одного наедине с гостями. Хотя бы на несколько секунд.

Я пошел следом за братом на кухню.

— Не говори об этом, — прошептал я.

— Почему?

— Просто говори о чем-нибудь другом.

Бен последовал моему совету буквально. Он не только заговорил о чем-то другом, он говорил совсем о другом. Большую часть первой половины ужина.

Чаще всего он говорил о своей стрижке. Прежде всего, как она колется и чешется. Всякий раз я думал, что он возьмется за что-то новое, но какой-нибудь волосок, который миновало мое влажное полотенце, опять щекотал его, и мы возвращались вновь к жалобам на стрижку.

Я так и не решил, от чего неловкости было бы больше: если оборвать его или если дать выговориться. Потом понял, что ответ зависит от того, обидится ли Бен, если я его оборву. И не устроит ли он в ответ на эту обиду сцену.

Я дал ему выговориться.

Анат сидела справа от меня. Стол был маленький и квадратный, с каждой его стороны сидел кто-то из нас, и я никак не мог перестать смотреть направо. Ну, положим, смог бы. Но мне плохо удавались попытки скрыть это. Отчаянно не хотелось сводить с нее глаз. Каждый беглый взгляд — как стакан воды в пустыне. А как завитки ее черных, как смоль, волос увивались вокруг ее лица! Я никогда не видел их иначе как стянутыми сзади. А гладкая хрупкость ее прелестных плеч и рук в платье без рукавов! Как я мог смотреть на что-то другое? Что угодно другое? Но я понимал, что веду себя подозрительно. Но все равно оказывался неловким в своих усилиях перестать. Старался заставить себя сосредоточиться и не смотреть вправо, и лишь обнаруживал, что с тем же успехом можно стараться не думать о слонах. У меня мозг заклинило на неспособности перестать смотреть вправо: едва глянув, я в следующую же секунду понимал, что вновь сделало это.