Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Футболисты воют от злости. Один парнишка мчится к машине, ложится на асфальт и пытается дотянуться до мяча рукой. Ничего не получается. Нужна палка.

— Козел!!! — кричат мне ребята. — Кривые ноги!

А я слышу:

— Девчонка! Слабак! Дерьмо Собачье! Грязный дрочила!

Я подхватываю рюкзак и ретируюсь от своего стыда подальше — на первоначальное место за домом. Я сажусь на корточки под окном спальни. Оттуда мне слышно, что мяч с триумфальными криками успешно извлечен из ловушки, и игра возобновилась. То, что они уже забыли эпизод со мной и мячом, так же несомненно, как то, что я его буду помнить до самой смерти.

На мое счастье, блондинка вскоре переходит в спальню, ложится на кровать совсем рядом со мной и снова звонит.

Я быстренько пропускаю микрофончик в комнату и нажимаю кнопку «запись».

Большая часть разговора неразборчива. Надеюсь, только для меня, а не для диктофона, который я приладил на подоконнике. Стоять с ним в руке себе дороже — соседи определенно переполошатся. А так сижу себе под окном — непонятное существо, непонятно чем занятое, но вроде бы не опасное.

— Было бы замечательно… — слышу я голос белокурой стервы. — Спасибо за звонок. Большое спасибо.

Я осторожно заглядываю в окно — не виден ли микрофончик из комнаты… и вижу его — в ее руке . На полсекунды я теряюсь. Белокурая стерва стоит за занавеской и тянет шнур на себя. Мне видна только ее рука. Диктофон скользит по подоконнику — прочь, прочь от меня… Я запоздало тянусь к нему, но моя рука хватает воздух. Аппаратик летит в комнату, на пол. Опять тебя реакция подвела, Дерьмо Собачье!

В этот момент белокурая стерва распахивает занавеску — и мы, почти с расстояния вытянутой руки, упираемся глазами друг в друга. Девка визжит как резаная. А я тем временем шире открываю окно — чтобы дотянуться до ее руки, которая по-прежнему сжимает микрофончик. Отдавать ей диктофон я не намерен!

Стерва ловко отшатывается, однако руку ее я все-таки хватаю — плечами уходя внутрь комнаты. С подоконника летит на пол ваза с цветами. Я тяну запястье девки на себя, но она — кобыла здоровая и имеет лучшую точку опоры, а мне приходится бороться в неудобном положении, перегнувшись в окно.

Стерва визжит не прекращая:

— Пошел вон! Отпусти! Проваливай!

Я пытаюсь и второй рукой ухватить ее руку с микрофончиком… девка не дается, выворачивается. В итоге я хватаю ее за волосы левой рукой в мэриголдке… но в моих пальцах остается клок волос, а стервоза с силой толкает меня назад, на створку полуоткрытого окна. Я больно ударяюсь плечом и рукой, которая сорвалась с ее башки.

— Пошел вон! Проваливай! — истошно орет она. — Отпусти меня, придурок!

Я, закрыв глаза от ужасного крика, держу ее мертвой хваткой — мне нужна эта кассета, и если я отпущу руку, с диктофоном можно проститься.

Теперь белокурая стерва уперлась ногой в стену и прикладывает такую силу, что вот-вот затянет меня в квартиру. Я применяю ту же тактику — упираюсь в стену. Поэтому мы сопим и боремся с переменным успехом — временами я почти выдергиваю ее из окна, временами она почти затаскивает меня в комнату. Странная такая игра в перетягивание каната.

— Прочь! Люди, на помощь!

Я весь сосредоточен на ее запястье. Повис на нем как бульдог на горле. Эта стерва так развернулась, что мне ее больше не за что ухватить. Мало-помалу я выбиваюсь из сил. Но отступать нельзя. Если я сейчас проиграю, то останусь с пустыми руками во всех отношениях.

— Я звоню в полицию!

Конечно, она может позвонить в полицию… если дотянется до телефона… и преодолеет еще несколько «если». Однако против меня тоже есть могучее «если»: если борьба затянется, полицию вызовут соседи или прохожие… если уже не вызвали.

— Бернар! Куси! Ату его, ату! — раздается за моей спиной.

Моя правая рука больно вывернута, подоконник вдавился мне в бок, но я терплю, потому что весь сосредоточен на…

Однако тут появляется боль, которую я не могу игнорировать. Боль в левой руке, которую я отставил назад для равновесия. Я ошарашенно смотрю на свою левую руку в желтой мэриголдке… на ней повисла собачка черт знает какой породы. Псинка не совсем крохотная, но и большой ее не назовешь. Однако зубы у нее — как у настоящей собаки.

Я в ярости и ужасе поднимаю к груди левую руку с повисшей на ней собачонкой — и краем глаза вижу мужчину, который кричит издалека, не решаясь подойти ближе:

— Не смейте обижать моего Бернара!

Он правильно угадал мое намерение: я ударяю повисшей на моей руке собачкой о стену — раз, еще раз и еще раз. Тварюшка каждый раз жалобно взвизгивает сквозь стиснутые челюсти, но челюсть не разжимает! Кровищи на моей руке все больше и больше. Желтая перчатка изорвана.