Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Я молча киваю головой. Всё дыхание ушло на всхлипы.

— Ну вот, молодец. Хороший мальчик. А теперь давай снимем эту перчаточку и посмотрим, где бо-бо. Рану надо промыть. После собачьих зубов рану нужно промыть как можно быстрее. О тебе должен позаботиться специалист.

Она касается моей желтой перчатки, но я с таким ожесточением отдергиваю руку, что кровь летит во все стороны. Даже на потолок.

Джил отступает.

— Хорошо, хорошо… Пусть перчатка остается на месте. Договариваемся — никто не будет заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь делать. Понимаешь? Я тут — чтобы тебе помочь. Хочешь, чтобы тебе помогли?

Я киваю. Она делает глубокий вдох.

— Хорошо, молодец. Мы с тобой обо всем договорились. А теперь скажи, почему ты не хочешь снять перчатку? Что в ней такого? Почему она так важна для тебя?

— Эмили. Перчатка. Жвачка, — говорю я, и меня пронизывает ужас от сознания, что я преступно манкировал своим долгом и забросил инспекцию подземки! Эмили осталась без защитника!

Джил тяжело сглатывает.

— Кто такая Эмили, Саймон?

Я оборачиваюсь и показываю здоровой рукой на триптих, который

…повержен на пол

…сорван с подставки

…изорван

…уничтожен!

Вместо глаз на всех трех картинах — дыры, дыры, дыры! Сама подставка изломана, часть ее деревяшек торчит к потолку — как мачты покореженного бурей и выброшенного на берег корабля.

Джил смотрит в сторону этой трагедии — и она ее не удивляет. Как будто она еще раньше заметила, что случилось с триптихом.

Успела заметить — или это дело ее рук?

— Саймон, ты сам уничтожил свою работу? — говорит она, фальшиво округляя глаза.

Сквозь туман боли и отчаяния я начинаю вспоминать. Помню, Джил тут была. Помню ее саркастически-дружественную улыбочку. Похаживает и посмеивается. Вся такая подруга до гроба. Помню, как она юркнула в кухню — ответить на призывный писк своего сотового. Помню, что диктофон в кухне сам включился на ее голос и записал разговор: «…Извини, Роджер, тут одно дело вклинилось. Я, собственно, уже на месте…» По этим словам я понял всю правду про Джил — и то, что она замешана в заговор против Эмили.

— Кто такая Эмили, Саймон? — повторяет Джил.

Лживые слова сыплются с ее губ, как вонючие обслюнявленные окурки. Ах, продажная Джил! Еще одна бенстидова шлюха! О да, да, теперь всё вернулось: про то, как мне внезапно воссияла жуткая правда — и в какое исступление она меня ввергла. Да, теперь мне вдруг вспоминается всё разом: как рамы триптиха гнулись и ломались под моими руками, как носки моих туфель пробивали холсты, которые шипели и корчились на полу. О, мне всё, всё вдруг вспомнилось.

— Это ты натворила! — рычу я. — Это ты во всём виновата!

Джил начинает медленно пятиться к выходу.

— Боже правый, мистер Шарки, что с вами приключилось? — говорит Карл, подзывая жестом швейцара, чтобы и тот полюбовался человеком с рукотворной или, лучше сказать, кроссовкотворной слоновостью. Я сердито отворачиваю свою распухшую морду — в шишках, синяках и ссадинах. Мне хочется крикнуть: «Нашли забаву! Чего шары выкатили! Я вам не мартышка в зоопарке!»

Кстати, это Джордж познакомила меня с волшебными возможностями корректора «Туше Экла», которые сегодня, увы, не срабатывают — и у косметического чародейства есть предел.

Тот, кто упрямо не просыхает и нюхает в обе ноздри, практически не замечает качественного скачка в новое состояние, когда ходить с разбитой рожей для него становится естественным, а помнить, кто бил и почему, — неуместным излишеством. Джордж, наблюдая мое качение вниз, уже ничему не удивлялась. Но даже ее поразило то, как быстро я свыкся с фингалами-фонарями и прочими прелестями неизвестного происхождения, которые я регулярно приносил в дом. Поначалу она, сердобольная, с гордостью показывала мне, на какие трюки способна женская половина человечества в борьбе с внезапным наглым прыщом на лбу или другой кожной напастью. Для меня эти гримерные кремы были истинным откровением. Я стал рьяно ими пользоваться — разумеется, под ее мудрым руководством. Потом разошелся и стал гримироваться без ее помощи и ведома. Джордж сделала мне пару-другую втыков — напомнила, что это не штукатурка, а очень дорогие продукты, которыми пользоваться надо с умом, нанося тончайшим слоем. Ага, с похмелья да трясущимися руками… Словом, чтобы она поменьше воняла, я однажды направился лично в «Дикенс и Джонс» и с тех пор всегда имел собственный макияжный набор.