Чезар Петреску - Патриархальный город

И горит от нестерпимого жара в горле, и разверзается в обескровленном сердце бездна всякий раз, стоит только подумать об Адине Бугуш, увидеть ее, услышать ее голос или припомнить, вздрогнув, какой-нибудь жест, улыбку, гибкое тело, болезненный взгляд из-под длинных ресниц. Об этой муке, жестокой и сладкой, не знает никто. Никто не подозревает. Неизбывная боль рвет его тело, словно всаженный по рукоятку нож, — боль физическая, от которой темнеет в глазах и приходится вдруг опереться о стол, схватиться за спинку стула или за стену.

До сих пор он ничего подобного не знал. Даже не верил, что такое бывает.

Он подстерегает ее в часы прогулок. Холод и презрение в ее взгляде унижают его. Он чувствует, как у него разливается желчь, когда на той же улице появляется Пику Хартулар, наверняка шпионящий за ним и распространяющий одному ему известные подлые измышления. А он, ненавидя и его, и всех и вся, пытается забыться и все глубже погрязает в лихорадочной деятельности на поприще политического борца бок о бок с господином Эмилом Савой.

Он произносил речи, писал статьи. Все они — и речи и статьи — мало чем отличались от жалкого лепета его литературных дебютов, напечатанных когда-то в безымянных изданиях, которые он старательно прячет в потайной ящик. Все, что он имел за душой нетривиального, доброго и благородного, он исчерпал за один раз, выступив в «Центральном».

Но ни сограждане, ни господин Эмил Сава этого не замечали. Одного имени его было достаточно, чтобы придать вес пустой фразе, колорит — пошлости, живость — вялому разглагольствованию.

С болезненным и извращенным удовлетворением Тудор Стоенеску-Стоян внимательно следил за самим собой, за тем, как добивается успехов, которых не искал. В эти минуты он как бы мстил всему тому, чем когда-то хотел быть и в чем жизнь ему отказала; мстил всем тем, кто его оттолкнул, от него отвернулся.

Теперь ему не надо было никого мистифицировать. Своей значительностью он был обязан не мнимой дружбе и близости с Теофилом Стериу. Но лишь самому себе. Тому, что люди и господин Эмил Сава ждали от него самого! Той зависти, восхищению, даже ненависти, которые внушал он сам. Взоры всех были устремлены на него. Жизнь улыбалась ему улыбкой мерзкой и жестокой — но улыбалась. И не требовала от него героических усилий, вроде тех впустую растраченных благих намерений и смелых решений, которые увядали, не успев расцвесть. Ему достаточно было плыть по течению.

В лице господина Эмила Савы судьба послала ему непревзойденного, ловкого и расторопного режиссера. «Со мной никто не пропадет!» — говаривал этот искусный полководец, умевший поднять дух своего войска, будь то перед лицом усиливающихся нападок или в предвидении очередной измены. И никогда не бросал слов на ветер. Выборы закончились полным разгромом оппозиции.

Моральная сторона успеха была целиком заслугой Тудора Стоенеску-Стояна. Поэтому он шагал по улице уверенно и даже дерзко, скрывая под маской дерзости опустошенность души. «Вы не хотели, чтоб я стал таким, каким я хотел стать? Так вот я такой, какого хотели вы! Плоть от плоти вашего патриархального города!»

Был лишь один человек, перед которым он чувствовал себя неловко.

Даже не человек. Человечек!

Сын содержателя кафетерия-кофейни, ученик Ринальти Джузеппе, который унижал его самолюбие и продолжал это делать снова и снова.

Лауреат римского конкурса и будущий стипендиат итальянского правительства с раздражающей невинностью продолжал верить, что обидел своего учителя. И не упускал ни одного случая, чтобы еще и еще раз не испросить прощения. Осмеливался даже выражать сожаление, что такой писатель и оратор дал вовлечь себя в политику, в предвыборную борьбу, когда его ждали куда более великие свершения.

— Я говорю с вами не как ученик с учителем! — уверял его Ринальти Джузеппе, шагая рядом и пытаясь идти в ногу. — Такого я бы себе не позволил. Я говорю, как почитатель с писателем… Я переведу на итальянский ваш первый роман. С предисловием Габриеле д’Аннунцио. Когда я доберусь до Италии, то первое паломничество совершу к нему. Я написал ему второе письмо, и он снова ответил мне. В своем письме я послал ему перевод вашего выступления. Он порадовался моему успеху, порадовался тому, что я узнаю мою настоящую родину… Пишет, что большое счастье иметь такого учителя, который произнес столь душевную и человечную речь. Я покажу вам письмо…

Из томика Цицерона, спрятанного на груди под лицейской курткой, он достал послание с родины.