Чезар Петреску - Патриархальный город

До сих пор они говорят друг другу «вы». Ни разу не повысили голоса, даже после того, как вот уже лет двадцать назад господин Иордэкел стал плохо слышать; они понимают друг друга с полуслова, да и его произносят чаще шепотом, чем в полный голос.

Так вот и сидят они одни-одинешеньки, знают, о чем думает другой, и отводят в сторону глаза, чтобы не пришлось высказать свои думы. А между ними стоит нетронутый прибор.

И вдруг в это молчание ворвались через окно голоса и шум колядующих.

— С ума эти ребятишки сошли!.. — всполошилась госпожа Ветурия. — Что, у них дома своего нет? Или позаботиться о них некому?.. Ведь они же простудятся… А может, с ними что-то случилось?.. Подите одарите их. И скажите, что им давно уже пора по домам и спать.

Госпожа Ветурия, от природы молчаливая, высказалась много пространней и поспешней обычного, и от этого ей стало легче. Думы оставили ее.

— Дайте мне денег, у меня больше нет… — признался Иордэкел Пэун, тряся кошельком, из которого выкатилось на стол несколько монет времен Веспасиана, Карла Пятого и Деспот-водэ.

Они набрали, сколько могли. Одарили колядующих. И ребятишки взяли деньги, вопреки внезапному и великодушному решению старшого без всякой корысти возвестить самому порядочному в городе человеку приход Нового года со всеми его надеждами и радостями.

— Нельзя было не взять, он небось обиделся бы, а господина Иордэкела обижать грех! Ну, теперь айда по хибарам, слышь! Мы больше двухсот лей набрали, доброго здоровья господину полковнику Цыбикэ, легкая у него рука.

Под высоким синим ночным небом скрип шагов пятерых человечков по скованному морозом снегу слышался все слабее и слабее, удаляясь в сторону низких лачуг предместья, погруженных во тьму.

Старики опять остались одни; глядели на стоявший меж ними прибор чужой для них внучки, и каждый ждал, чтобы первым поднялся другой.

Стенные часы пробили час.

Взгляды их встретились. И оба поняли, что их посетила одна мысль, одно воспоминание, одно и то же ожившее горе.

Стекло часов было с трещиной, которая появилась тридцать лет назад — досадная неловкость сына, какие случались с ним очень редко, — был он тихий и послушным, словно объединял в себе добродушие и кротость нрава обоих родителей. Произошло это в такую же новогоднюю ночь. Сын приехал на каникулы. В доме были гости. Он влез на стремянку, хотел поставить часы по своему хронометру, только что купленному в Бухаресте. Но потерял равновесие. И попал ключом по стеклу. Для него все обошлось легким испугом и царапиной. Часы идут вот уже тридцать лет, не убегая вперед и не отставая, и по-прежнему отбивают время. Лишь человеческое сердце остановилось, его больше нет. А другое сердце, которое могло бы им его заменить, становится все более чужим и непонятным.

Казалось, старики просто следят за бегущей по кругу минутной стрелкой или, может быть, смотрят на треснутое стекло. Но взгляд их был устремлен дальше, в невидимое, без начала, без конца, без меры. В пустоту, где им было так одиноко и которая смыкалась вокруг них, заставляя теснее прижаться друг к другу.

Госпожа Ветурия поднялась первой. И вдруг, ухватившись за спинку стула, замерла и прислушалась.

У ворот загудел автомобиль. Хлопнула дверца. Стукнула калитка, заскрипел под ногами снег, зазвонил звонок у дверей.

— Что бы это могло быть? — удивился Иордэкел Пэун. — Не иначе что-то случилось.

Он привык, что его зовут, как только у кого-нибудь что-нибудь случилось.

На этот раз ни с кем ничего не случилось.

На пороге стоял улыбающийся Анибал Сава, сын господина префекта Эмила Савы, столичный студент и ранний поклонник чарльстона. Первым делом он окинул глазами комнату. Произнес с досадой:

— Как? Вы одни?

И только потом, сообразив, что не соблюл принятого среди цивилизованных людей ритуала, рассмеялся:

— Простите. Целую ручку, госпожа Ветурия! Многих лет и счастья в новом году, господин Иордэкел! Вы удивлены, зачем я здесь в такой час?.. Могу ответить сразу… Я, собственно, для того и пришел, чтобы сразу сказать вам… Я приехал за Лолой… За мадемуазель Лолой. У меня письмо от maman. Есть послание и от papa. Так сказать, родительское соизволение, хоть я уже и не маленький!

Анибал Сава протянул письма госпожи и господина Эмила Савы, поискал глазами стул, не дожидаясь приглашения, уселся и закурил сигарету, пуская дым старикам в лицо.

Спросил со смешком:

— Ну как, полный порядок? Подписи подлинные… Вы ведь в таких делах дока, господин Иордэкел!