Чезар Петреску - Патриархальный город

Время от времени Лола бросала из-под ресниц косой взгляд на завсегдатаев кафетерия «Ринальти». И с откровенным пренебрежением кривила пухлые губки, ярко подведенные помадой модного оттенка, точь-в-точь как у Элизабет Арден.

Это была высокая девушка в суконном пальто кофейного цвета, плотно облегавшем ее осиную талию; носик ее с трепещущими ноздрями был дерзко вздернут вверх; шляпка надвинута на лоб, а пушистые волосы вились в искусном беспорядке, как велят картинки из модных парижских журналов. Весь ее облик составлял разительный контраст с привычной фигурой старика в поношенном, тщательно вычищенном пальто, символе стыдливой и достойной бедности. Лола похрустела карамелькой, с омерзением отвергла изделия, составлявшие гордость фирмы Альберто Ринальти, сунула пакет в руки Жоржа Пэуна и вышла на улицу, через плечо взглянув из-под опущенных ресниц на притихших за своими столиками завсегдатаев.

Все молчали.

Затем Григоре Панцыру с грохотом выколотил трубку о темно-синий мрамор столика времен синьора Джузеппе Ринальти, первого по хронологии члена династии, и проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Бедняга Иордэкел! Бедная Ветурия Пэун!..

Никто не поинтересовался, отчего Григоре Панцыру так горько жалеет господина Иордэкела Пэуна и госпожу Ветурию Пэун. Возможно даже, что этого сочувственного возгласа никто не заметил. Потому что в этот момент разыгралась сцена, вызвавшая куда более живой и непосредственный интерес. Воинственно хлопнув дверью, на пороге появился полковник Джек Валивлахидис, в шубе и с моноклем. Он обвел глазами залу, и когда увидел другого полковника, Цыбикэ Артино, — тотчас сделал налево кругом, подбросив палец к козырьку фуражки.

— Veni, vidi, vici! [46] Пришел, увидел, победил (лат.) . — разразился хохотом Григоре Панцыру. — Veni, vidi, vici! — и давай бог ноги, братцы, как при Мэрэшешть!

Маленьких человечков было пятеро.

На головах у них были остроконечные меховые шапки, на поясе — кошелки чуть ли не с них самих величиной, в руках традиционное снаряжение для колядок в новогоднюю ночь: бугай, коровий колокольчик и кнут.

В обносках, доставшихся от старших братьев, туго подпоясанные поверх тряпья ремнями и кушаками, чтобы не пробрал лютый мороз, все пятеро походили на лопарят, поспешивших сюда к урочному часу, прихватив с собой из Заполярья необходимое оснащение из оленьих рогов, тюленьих шкур и длинных зубов нарвала.

Но это были просто пятеро мальчишек из предместья по соседству с кладбищем, отправившиеся колядовать с наступлением сумерек и взявшие с собою снаряженье дакских пастухов.

Они с трудом перелезали через сугробы. Огрызались на собак, что, оскалив пасти, целыми сворами бесновались позади заборов и ворот. Кричали будто бы для того, чтобы их напугать, а скорее всего — чтобы придать себе храбрости.

Самый маленький все время отставал. Он поскальзывался на обледенелых колдобинах, пыхтел, увязая в сугробах, спотыкался, и когда, упав, барахтался в снегу, то из-за башлыка, что сползал ему на глаза, огромных рукавиц и тяжеленных башмаков очень походил на жука, пытающегося перевернуться со спины на ноги.

Звал на помощь старшо́го, упрашивал его подождать.

Старшой, умудренный опытом двух лишних лет, возвращался, отчитывал его последними словами, грозил отправить домой, жалея, что в эту, столь тщательно готовившуюся экспедицию навязал себе на шею такого хлюпика.

Малыш клялся, что теперь уже ни за что не упадет, и тут же, наступив на собственную суму, спотыкался и снова падал на коленки. Понимая свою полную непригодность для дела, он жалостливо повторял спасительное слово «старшой».

— Честное-пречестное, старшой, больше ни разу не спотыкнусь! Можно, старшой, я впереди пойду? Мы начнем с отца Мырзы, старшой?

Дома, в повседневной жизни, ни о каком «старшом» не было и помину. Он звал брата просто по имени и отваживался даже задираться, кидаясь на него с кулачками, а получив трепку, ревел и ругался.

Но теперь было совсем другое дело.

Он понимал, что его только терпят, что он — вассал перед сюзереном. Таковы были условия договора! Отныне и впредь признавать старшинство брата, а покамест выплатить ему дань в размере трех четвертей улова, который повезет собрать за эту ночь.

Прочим товарищам таких суровых условий не ставили. Они не были младшими братьями. Риск и добычу делили на равных.